20. О разновидностях боли.

И мне нечем дышать В этом холоде вьюг. Пусть ветер шумит, болит голова И кошмары поют мне.

Я очень устал, Я больше не сплю. Скажи мне, что монстры, что вижу я Видятся мне одному.

© The Meto – Нечем дышать

      Призрачные ледяные руки обнимают, гладят по волосам. Пальцы с показной неторопливостью проходятся по едва выступающим косточкам шейных позвонков, с нечеловеческой силой впиваются в плечи, до крови рассекая кожу лезвиями ногтей. Фантомная боль обретает реальность, выползает из воспоминаний, похороненных, наживо замурованных в полустершемся прошлом. Он так долго бежал от него, а оказалось – полз по кругу.       Наблюдая, как светлая ткань окрашивается алым, Дециан шепчет побелевшими губами, дыша поверхностно и часто:       – Тебя нет. Ничего нет. Это всего лишь сон.       Подушечки пальцев с мнимой лаской оглаживают ссадину на скуле, повторяют тонкие нити старых шрамов. Изучают. Издеваются. Морок сжимает подбородок, собственническим жестом притягивает его лицо ближе. Почти целуя вдыхает в полуоткрытые губы холодное мертвое пламя. Отравленный трупным ядом воздух.       – А так? – смеется тень с ее лицом, с ее голосом. Шепчет доверительно, почти интимно, прикасается стылыми губами к уху. – Ты же так хотел убить меня. А в итоге умрешь сам.       Полупрозрачная ткань сминается, обнажает плечо и две маленькие родинки под тонкой, почти птичьей ключицей. Медные локоны рассыпаются по спине тяжелой густой волной. Изящные, лишенные шрамов кисти рук опускаются на лицо, не позволяя отстраниться. Отвернуться. И ему остается только смотреть.       Так похожа. Не она.       Пустая оболочка, лишенная света. Лишенная дыхания жизни.       Он упрямо качает головой и руки ленивыми змеями сползают ниже, обхватывают шею, сдавливая не сильно, но ощутимо. Большой палец поглаживает нервно дернувшийся кадык.       – Неужели ты решил, что навсегда избавился от нас? Дурачок. Мы всегда с тобой. В тебе, – губы морока медленно расходятся в неестественной улыбке, совершенно неподходящей этому лицу.       Руки сжимаются удавкой, оплетают шею стальным ошейником – не вздохнуть. Разум мечется в панике, забыв что вокруг иллюзия, в которой невозможно умереть. Оставленный в прошлом, но вернувшийся кошмар. Морок с лукавой улыбкой наблюдает за тем, как его лицо меняет цвет, как руки и ноги пробирает дрожь. Ждет, когда кислород в крови закончится совершенно. Подмигивает, предвкушая долгую игру и Дециан закрывает глаза, чтобы не видеть чужое – ее – лицо.       – Тебя так просто сломать. Но я хочу развлечься еще.       Его толкают, освобождая от удушающих пут и Дециан хрипит, царапая горло. Жадно хватает ртом клочки вожделенного воздуха. Падает на землю, едва не ломая конечности. Знает – его отпустили на время.       На волосы и одежду сединой ложится холодная серая пыль, не спешащая таять. Вокруг снежное поле, усыпанное каменной крошкой и разбитыми кусками льда. Острые осколки булыжников впиваются в кожу сквозь одежду и эта боль слишком реальна даже для сна. Дециан с трудом разлепляет склеившиеся веки, пытается пошевелиться и тело подчиняться с трудом. Маленькое, худое. Детское.       Из груди вырывается хрип, переходящий в кашель, и он пытается отползти, убраться из этого проклятого места как можно дальше. Пальцы со сломанными, сорванными ногтями слепо пытаются найти опору, но он слишком слаб. Беспомощен. Зимой на Сильване достаточно пары часов, чтобы замерзнуть насмерть. Это Дециан выучил давно. Еще до того, как попал в шахты.       Он подтягивает колени к груди и обхватывает их руками в попытке сохранить последние крупицы тепла. Занявшаяся метель кружит, воет волчьими голосами, открывшими охоту. Сыплет снегом, шепча тихо, но настойчиво.       не нужно просыпаться       Он согласен. В вечном сне нет холода. Нет злой памяти и смертей. Нет голода, поглощающего все его существо, толкающего на безумие, на то, чтобы давиться грязным снегом в попытке хоть чем-то наполнить желудок и на короткое время избавиться от боли. Нет мешка каменных стен, из которого он не иначе как чудом выбрался.       Тонкая алая нить, ведущая за пределы сна, не желает обрываться, и он вспоминает дальше.       О мальчишках, оставшихся там, под землей. Навсегда. Навсегда — это до невозможности долго. Их имен никто не знает. Никто не вспомнит о том, что все они хотели только одного – жить. Никто, кроме него.       Метель баюкает его, уверяя, что смерть во сне тиха и безболезненна. Что одинокий сирота никому не нужен – никому, кроме нее.       – Ложь. Нужен, – Дециан упрямится и соткавшееся из снега лицо морока заглядывает в его полуослепшие слезящиеся глаза.       – Кому? – веселится морок. – Ты не нужен даже себе. Слабым нет места в этом мире. И я подожду, когда ты сам признаешь это.       Насмешливый голос истаивает, сменяется скрипом снега. Хрустом камней под подошвами сапог. Звонким собачьим лаем. Властным окриком.       Влажный нос тыкается в грязную щеку, горячий шершавый язык проходится по лицу. Пытается разбудить, не позволяя соскользнуть за последнюю грань.       – После взрыва здесь только трупы, Асге. Заучки за них не заплатят. Идем. Мы здесь за другим.       Но идеально выдрессированная собака рычит, не желая уходить. Тянет за ветхий рукав, и Дециан стонет тихо, на грани слышимости. Пытается разжать обмороженные пальцы.       – Асге! Оставь!       Рык превращается в жалобный скулеж и скрип снега приближается. Огромная тень наклоняется, переворачивает его.       – Еще живой, – удивленно хмыкает мужчина, подхватывая исхудавшее детское тело на руки. – Упрямый.       – Сто сорок два, – шепчет Дециан посиневшими от холода губами. – Сто сорок два.       – Что? – переспрашивают его и он отвечает.       – Нас. Было. Нужно помнить, – слова путаются, ломаются. Не желают отпускать.       – Лучше выкинь из головы, – недовольно хмурится его спаситель. – Если не откинешься, пока добираемся до базы. Асге, рядом!       Псица вновь рычит, храпит по-человечески, с шумным присвистом. Рвет липкую паутину тревожного сна.       Дециан беззвучно распахивает глаза. Облизывает пересохшие губы. Чувствует, как тело предательски дрожит, вновь переживая воскресший кошмар родом из детства. Наивно было полагать, что прошлое давно оставило его сны, обосновавшись лишь в мыслях. В жгучей ненависти к самому себе.       Темно, но из этой темноты постепенно проступают силуэты привычных вещей. Массивный старый диван. Стопки книг. Серый прямоугольник окна. Где-то рядом храпит собака.       Не собака. Волчонок. Злой. Обученный бросаться на каждого, в ком увидит, почувствует угрозу для себя. Для своего дома. И столь же уязвимый, слабый в своем бессильном гневе. В невозможности исправить сложившуюся ситуацию собственными силами. Дециан почти узнает в нем себя прежнего, юного, еще не выгоревшего до состояния рассыпающихся в пыль углей. Верящего в то, что прав именно он, а правда рано или поздно, но восторжествует. Наивный. Правда в этом мире у каждого своя собственная. Его – кровью и потом выстраданная, лишенная малейшего намека на справедливость по отношению к самому себе.       Дециан почти не винит младшего Атрау за причиненную боль: она отрезвила, вовремя напомнила кто он такой и что из себя представляет. Помогла рассмотреть промелькнувшую в серых глазах тень страха и обиды. Ласточка наконец-то осознала, кто виновник всех ее бед. Всей той боли, которую она пережила и которую ей только предстоит пережить.       Он же не совсем дурак. Он все понял.       Пусть и не сразу.       Еще и признался в своем грехе, зная, что сейчас Мерцелла не сможет сбежать, запертая здесь, вместе с ним. Она сама хотела доверия и правды, и он дал ей их, ожидая в ответ еще больший страх и разочарование. Благодаря вчерашним новостям Мерцелла еще не в полной мере осознала сказанное, но Дециан не обманывается. Боль чужого разочарования ему еще предстоит встретить, в этом сомнений нет. Наверное, он даже жаждет ее – как доказательство собственной правоты, как повод почувствовать себя живым, а не разлагающимся изнутри трупом. Она придет после того, как его оттолкнут, использовав и ожидаемо разочаровавшись. После того как увидят, что он из себя представляет – не в ломаных иллюзиях, а в настоящем мире.       Дымка сна истаивает, уходит окончательно и вовсе не раскатистый храп Атрау тому причиной – при желании Дециан способен уснуть в любых условиях.       Но желания не было.       Желания закрывать глаза и вновь окунаться в кошмары и того более. Дециан так долго не сталкивался с этой частью своего прошлого, что теперь не сомневался: они не отпустят его так просто. А если исчезнет последний якорь, связующий его с реальностью…       Вероятно, дело совсем плохо, раз его пугают обычные сны. Сны, в которых она так непозволительно близко подобралась к нему, а он – позволил это. Следил за ней, блуждающей по заснеженному лесу, бесстрашно танцующей с метелью. Зовущей. Сердце подсказывало – его. Но он не хотел верить. Лишь сегодня что-то пошло не так и кошмар вытащил на поверхность все его грязные мечты и тайные страхи. Желание обладать тем, чего он не заслужил.       Он поднимается с пола резким, почти рваным движением, тихо шипя сквозь зубы. Вчерашняя попытка доказать свою правоту вышла боком и по ноге проходит болезненный импульс. Но – виноват сам. Зато доказал.       Осторожно придерживаясь за стену, Дециан ковыляет до уборной. Смотрит на свое осунувшееся лицо, разукрашенное во все оттенки лилового, на залегшие под глазами тени, что при искусственном освещении кажутся еще темнее. Нежелающие исчезать веснушки видятся грязными разводами на бледной коже, волосы без привычной укладки напоминают пустующее воронье гнездо. Хорош красавец, нечего сказать. Впрочем, изъяны собственной внешности – последнее, что его интересует.       В гостиной раздается скрип дивана. Ленивые звуки шагов и пока еще тихие голоса. Дециан знает, что минувшая ночь далась беглецам тяжело и Атрау отдохнули едва ли несколько часов, как и он сам. Дом понемногу оживает, наполняется светом, тусклым подобием жизни.       У Дециана оживать не получается совершенно. Он растирает ногу, вспоминает советы считающего себя самым умным врача из центра. Покой. Никаких нагрузок. Минимум лекарственных препаратов, в долгосрочной перспективе влияющих на сердце. Смешно.       У чудовищ же нет сердца.       Но почему тогда внутри так болит и ноет?       Голоса приближаются, становятся громче, и он спешит убраться на кухню, не желая становиться свидетелем очередной ссоры братьев. Дециан нисколько не сомневается в том, что она случится вновь и случится неоднократно. Его гости слишком разные, пусть и сделаны из одного теста. Даже она. Особенно она.       Родись он где-нибудь еще, а не на Сильване, среди вечной мерзлоты, то стал бы совершенно иным человеком, с иной, более счастливой судьбой и никогда, никогда не узнал бы и малой доли преследующих его кошмаров. Но кошмары самое легкое наказание из всех возможных, и он почти согласен с ним. В его жизни все покатилось к чертям с самого рождения и не Атрау бросили первый камень, но такие же, как они. И ровней для них… для нее он не стал бы никогда. Глупые безосновательные мечты.       Вздох.       Наблюдая за занимающимся рассветом, Дециан выключает закипающую воду. Сейчас он не отказался бы от чашечки чего-то бодрящего, но давно не пополняемые запасы оскудели и впору бы экономить. Пожалуй, сегодня он перебьется без кофе, хотя при мыслях о предложении Мерцеллы губы сами собой складываются в улыбку. Глупый влюбленный идиот.       Он знает, что в приготовлении пищи есть особая магия, позволяющая упорядочить мысли, но сегодня она не действует совершенно. Сны тому виной или что-то еще, Дециан не знает. Привычное ощущение контроля над ситуацией, над собственными чувствами испарилось и он тщетно пытается сосредоточиться на нарезании продуктов. Механические, выверенные действия помогают сконцентрироваться, влезть в привычную маску вежливости и удобности, но все одно, когда от двери доносится тихий, чуть расслабленный после сна девичий голос, он едва не вздрагивает.       За последние несколько дней ее стало слишком много, и Дециан не знает, что с этим делать. Что делать с собой. То, что он должен был убить ее не по собственной воле ситуацию совершенно не облегчает. Скорее, наоборот. Он чувствует себя тем самым, загнанным в ловушку зверем, и в ее появлении на кухне желает разглядеть не заботу, не интерес, но лишь холодный сухой расчет. Потому что так было бы проще. Легче.       Но когда бы его желания принимались в расчет и исполнялись? Особенно такими, как она.       – Пахнет вкусно, – тянет Мерцелла, замерев на пороге и не решаясь пройти дальше, в его владения. Смотрит, пытаясь найти в его помятом облике нечто, понятное только ей и, кажется, находит. Спрашивает тихо. – Как прошла ночь?       Неуместно. Неправильно – не после всего того, что она знает о нем.       И он мечется между «ужасно» и «разве это имеет значение». Понимает, что за безобидным вопросом стоит нечто большее, словно Мерцелла решает, с чего начать разговор. Намек на просьбу. Отвечает, выбрав нейтральное:       – Бывало и хуже.       Она хмыкает. Не верит. Он бы тоже себе не верил.       Наконец, Мерцелла заходит внутрь и его самообладание едва не ломается, когда тихий голос раздается совсем рядом.       – Хотела напомнить о своей просьбе и твоих уроках самостоятельности. Раз мы все равно заперты здесь на неопределенное время.       Дециан приподнимет бровь удивленно, не забывая посматривать за тем, как на плите что-то шипит и булькает. Складывает руки на груди и спрашивает, едва наклонив голову к плечу:       – Неужели мои вчерашние слова остались непонятыми? Может быть, мне стоит повторить их еще раз? Внести ясность и избавить от сомнений. Так вот, я…       Мерцелла в секунду преодолевает расстояние между ними, прижимает палец к его губам, запрещая говорить и он обрывается на полуслове. Выдыхает обреченно. Ловит ее сбивчивый торопливый шепот. Каждое слово, каждый звук.       – Я прекрасно помню, что ты сказал и знаю, что сказал далеко не все. Пусть так. Но послушай и ты меня, – она коротко оборачивается в сторону двери, убирает руку от лица, и он чувствует разочарование, почти обиду от столь простого действия. – Если бы я хотела, то рассказала Атрау о тебе сразу после охоты. Или после того, как ты пристрелил пленника. Или, – ее голос становится еще тише, – после того, как узнала часть правды. Но я этого не сделала. Не потому, что сомневаюсь. Просто не хочу.       – Почему? – подобного, продиктованного почти детской наивностью откровения Дециан не ожидал совершенно. – Я совершенно не тот человек, которому стоит доверять на слово. И совершал вещи куда более ужасные, чем те, что может представить девушка столь высокого положения и происхождения.       Быть может он и идиот, но хочет, чтобы она не обманывалась, чтобы знала, с кем, с чем имеет дело и кому доверяет.       – Я хочу самостоятельно разобраться во всем, а ты совершенно в этом не помогаешь. А еще не хочу наблюдать за тем, как эти двое, – Мерцелла кивает в сторону гостиной. – Громят твой дом, пытаясь выяснить, кто сегодня прав.       – Еще не громят, – Дециан улыбается одними губами, вслед за ней оборачиваясь к выходу. Пытается вернуться от шутки к прежней теме разговора. – Но правда может оказаться весьма болезненной. Совершенно иной, нежели видится сейчас. Нужна ли она такая?       Он едва сдерживается от того, чтобы не спросить – нужен ли тебе подобный человек?       Мерцелла хмыкает, словно услышала невысказанный вопрос. Смотрит ему за спину и тихо ойкает.       – Дециан, твой завтрак…       – Вообще-то, не только мой, – Дециан оборачивается, цокает раздраженно, пытаясь понять, возможно ли еще спасти ситуацию, или еда испорчена безвозвратно. За всеми разговорами он совершенно забыл, чем занимался до ее появления. Плохо. Но...                                       Так странно слышать свое имя без приставок, определяющих положение в обществе. Без какого-то скрытого смысла. Он не может не признать, что ему нравится.       – Прости. Я не должна была тебя отвлекать, – Мерцелла с надеждой заглядывает в его глаза. – Может быть, я могу чем-то помочь?        Дециан качает головой. Отвернувшись к плите, усердно делает вид, что занят. К счастью, ничего непоправимого не произошло, и он среагировал вовремя, до того, как жаркое полностью превратилось в угли. Он не хочет встречаться с Мерцеллой взглядом, потому как извинений, особенно столь нелепых, не ожидал совершенно. Не хочет вновь распадаться на части от одного ее присутствия.       – Хорошо, – обращается Мерцелла к его спине перед тем, как уйти. – Тогда не забудь о своем обещании.       Пожалуй, он не сможет даже если бы захотел. Она бы не позволила. Упрямая до невозможности. Наивная, словно ребенок, еще не понимающий всей жестокости мира и окружающих людей. Невинная, пытающаяся видеть во всем только лучшее, светлое. Даже в нем. Но где он, а где свет? Где та грань, которую не следует переступать, дабы не потерять остатки самообладания, не пропасть окончательно? Ее интерес однажды иссякнет, как всякий сиюминутный каприз, а он – останется. Одиночество не пугало, скорее, Дециан испытывал легкую панику перед болью, которая придет всенепременно.       Все это было донельзя логично. Единственно верно. А боль… Боли он боялся не как чего-то абстрактного, но как неизбежной данности – как человек, познавший все ее оттенки и полутона.       Сегодняшний сон разбередил, разбудил злую память, ядовитым клещом вцепившуюся в мысли. Она любила подсовывать ему самые неприглядные моменты из прошлого, которое он хотел бы забыть раз и навсегда и не мог. Шел ко дну, не в силах выбраться, выплыть.       Смешок.       Вот уж воистину, море, не умеющее плавать.       Воспоминания кружатся, меняют местами дни и даже годы. Рисуют лица давно ушедших людей, и он в очередной раз спрашивает себя – почему не ушел, не умер вместе с ними?       Нить памяти раскручивается, с головой окунает его в то темное, вязкое, что навсегда стало частью жизни. Воскрешает равнодушный холодный голос спасшего его наемника, полный радости и жизни приветственный лай Асге. Серые пустые стены, искусственный свет и острые запахи лаборатории. Свою вымученную улыбку, намертво приклеившуюся к лицу.       Улыбайся и проживешь чуть дольше. Будь вежлив и надейся, что сегодня не твой черед стать подопытным кроликом. Лабораторной крысой.       – Рад, что ты до сих пор жив и запомнил мои слова, – мужчина кивает ему. Не позволяет Асге броситься вперед, придерживая за поводок. Хмыкает, – Хотя не представляю, как можно выжить в подобном месте.       В которое сам же и продал. Не со зла. Просто всем нужны деньги на безбедную старость. А ему – сироте – крохотный шанс, чтобы выжить.       Дециан морщится, трет голову, раскалывающуюся от боли на части. Смотрит сумрачно, исподлобья.       – Болит? – с мнимой участливостью интересуется наемник, как будто ему на самом деле есть до безродного оборвыша какое-то дело, и когда Дециан осторожно кивает, добавляет невзначай. – Говорят, решение логических задач действенное средство. Та же математика. Попробуй сосредоточиться только на цели. На конечном результате.       – Спасибо, – отвечает мальчик из воспоминаний его голосом.       – Не благодари, – мужчина качает головой с улыбкой, не коснувшейся равнодушного взгляда. – В словах мало правды.       Через день Дециан понял, что благодарить действительно не стоило. Что правда вообще вещь весьма относительная. Через три его странное увлечение заметили, и он успел пожалеть об этом не единожды. А еще не преминул высказать свое недовольство при следующей встрече со своим спасителем. Короткой, мимолетной. Последней.       – Твой совет не подействовал. Не помог, – говорит он зло, едва держась на ногах.       Вновь слышит смех.       – И не должен был. Я же не обещал, что боль волшебным образом исчезнет. Но ты научился азам контроля. Я рад. Еще никто не продержался здесь так долго.       – Рада была бы Асге, – сопит он недовольно, и мужчина мрачнеет.       – Асге больше нет. А теперь запомни – никому не верь в этом мире. Для собственного же блага. Никому.       Больше Дециан его не видел. Не слышал. Полагал, что безбедная старость так и осталась для наемника несбыточной мечтой.       Память отпускает лениво, нехотя. Обещает вернуться всенепременно. Дециан знает: еще немного и несбыточной мечтой станет желание пережить следующий даже не год, месяц.       И он думает – быть может, для него еще не все потеряно, быть может еще есть шанс что-то исправить. Изменить. Самый последний. Он слишком хорошо помнит, что дав волю чувствам проявит опасную слабость, подставится сам и подставит других. Но его жизнь всегда была сопряжена с риском, так почему бы не рискнуть? Почему бы не попробовать сыграть с судьбой еще раз?       Иначе что-то внутри сломается безвозвратно, как ломается все его самообладание, годами выстроенный и выверенный контроль при одном ее появлении. Оказывается, он совершенно не готов к подобному.       Завтрак проходит в тягостном молчании, сопровождается косыми взглядами исподлобья и звоном столовых приборов. Оба Атрау едва сдерживаются от того, чтобы вновь не сцепиться и сегодня у Дециана нет никакого желания влезать в их спор, пытаясь успокоить. Он надеется на благоразумие Айена, но видит, что и его внешнее спокойствие трещит по швам. Наверное, он должен чувствовать злое удовлетворение, почти радость, но вместо этого сочувствует тем, кто с легкостью избавился бы от него при первой же удобной ситуации. Знает – терять близких всегда больно.       – Есть новости? – устав ждать интересуется Лайс у брата.       – Пока ничего нового. Я общался с партнерами дома. Подтверждал старые договоренности и сделки, – медленно, размеренно, словно затишье перед зарождающейся бурей.       – Так и думал. Никогда своего не упустишь, – Лайс едва не отшвыривает пустую тарелку, нимало не заботясь о ее сохранности и Айен позволяет себе насмешку в голосе.       – А, по-твоему, должен? – светлые глаза щурятся презрительно, слова сочатся холодом. – Или ты у нас в семье один такой правильный? Полезный?       Дециан видит, как Мерцелла замирает, словно желает сказать нечто, известное только ей. Проходит минута, вторая, но она молчит. Хмурится, недовольно прикусив губу и он вспоминает, что дурные сны их общее проклятье. Что бы она не увидела в своих кошмарах, разнимать Атрау затея смертоубийственная. Особенно для нее.       Сквозь непрекращающуюся перебранку Дециан улавливает тихий вздох, произнесенное едва слышно:       – Они еще не знают.       Он качает головой, прося не произносить вслух то, что окончательно сотворит из Атрау двух безумцев. На удивление, Мерцелла не спорит. Нервно сжимает руки, наблюдая за тем, как братья пытаются уколоть друг друга побольнее – пока только словами. Дециан осторожно прикасается к ее запястью, скрытому тканью, указывает глазами на выход.       – Нам пора, если планируем вернуться не слишком поздно, – он, пожалуй, не возвращался бы вовсе.       Лайс отмечает движение, оборачивается. Спрашивает коротко, односложно:       – Куда?       – На охоту, – отвечает Мерцелла явно первое пришедшее на ум, и волчонок кивает, сразу теряя интерес. Айен тихо хмыкает.       Что ж, самостоятельность, значит самостоятельность. Дециан смеет верить в то, что будет учителем лучшим чем те, что были у него самого. Надеется на то, что Мерцелла никогда не узнает и малой доли того, через что он прошел. Этот мир не для нее, но он, к несчастью, все еще его часть и останется таковой навсегда. Видит ли она расставленную для них ловушку?       Он готов поспорить, что нет.       В ожидании ее появления он проверяет уровень топлива. Достает пару арбалетов и связку болтов из тайника – не хуже волчьих. Мерцелла предугадала его намерения, но на охоту Дециан планировал отправиться в одиночестве. Без упрямых пташек, не знающих о существовании слова «нет». Но судьба в лице Мерцеллы в очередной раз решает все за него и Дециан плывет по течению, не видя, что впереди – тихая заводь или острые камни.       Он торопливо расчищает снег возле джета. Вчерашняя метель прекратилась и на высокое бледно-голубое небо выкатилось тусклое солнечное яблоко. Морозный воздух дрожит и искрится, густой пар от дыхания расползается белесыми цветами, оседающими на одежде и волосах. Красиво и мертвецки холодно. А к вечеру станет еще холоднее. Не самое удачное время для охоты, но когда оно вообще было иным?       Мерцелла появляется, когда раздражение почти берет над ним верх и делает вид, что не замечает недовольного взгляда. Знает, что он не скажет ничего против, так как согласился сам и теперь она проверяет его на прочность, изучая реакцию на свои слова и действия. С удивлением смотрит на оружие, закинутое в джет, и Дециан пожимает плечами:       – Придется совместить теорию с практикой. Тем более запасы действительно подходят к концу и…       – Ага. И значит я никого не обманула, – хмыкает Мерцелла весело.       – Верно.       Дециан ее веселья не разделяет вовсе. Ночной кошмар трансформировался в дурные мысли, в предчувствие скорой беды, а интуиции своей он привык доверять. Но… обещал же, тут Мерцелла права. Он, привыкший говорить то, что ждут от него другие и то, что выгодно ему самому, хотел быть с ней честен. Вернее – хотел научиться быть таковым.       – Этот джет в управлении практически идентичен тому, на котором мы добрались до орбитальной станции. Но, – он указывает на приборную панель, усеянную сетью мелких трещин и сколов, – несколько старше. Двигатель может сбоить при электромагнитных всплесках. Как я уже говорил, на Сильване климатические установки отсутствуют.       – Надеюсь, сегодня будет удачный день, – кивает Мерцелла, словно ей на самом деле интересны его объяснения. Наклоняется ближе, изучая многочисленные переключатели и датчики и Дециан вдыхает аромат ее волос, невольно пытаясь задержать дыхание. – Автопилот в этой модели тоже предусмотрен?       – Да, – выдыхает Дециан, запоздало понимая, на какую пытку себя обрек, согласившись с ней, с ее присутствием. – Но он требует постоянного контроля и проверки курса. Все же данная модель выпускалась достаточно давно и не оснащена должным образом.       – Ты как будто оправдываешься, – она откидывается на пассажирское кресло с улыбкой. – Я бы хотела, чтобы ты еще раз объяснил и показал все. Не только в теории, но и на практике. Хочу посмотреть.       Как будто раньше было иначе. Как будто Дециан не понимает, что она наблюдает за ним исподтишка, когда думает, что он не замечает ее маленькие хитрости. И наблюдает уже давно, полагая что поняла его в достаточной мере. О, если бы это было правдой, Дециан увидел бы в ее глазах разочарование, а не плохо скрываемое любопытство, смешанное с нетерпением.       – Хорошо, – отвечает он односложно. Добавляет, немного подумав. – Место назначения – лес, мимо которого мы вчера пролетали. Ближайшее удобное место для охоты.       Пальцы уверенно вносят координаты для расчета траектории движения, щелкают переключателем. Она смотрит уже не скрываясь. Изучает. Запоминает. Не знал бы ситуации, подумал, что любуется. Нет, конечно, не им, что за глупость?       Джет взлетает, взметнув колкое облачко снега. За бортом зима, но ему – впервые за долгое время – жарко. Раз в несколько минут он объясняет детали и отвечает на бесконечные вопросы – и стоило признать, что все они были заданы по делу. Стоило признать, что ему нравится подобный интерес, но в голове так некстати всплывают слова Ланмея о том, что для нее он любопытная загадка, требующая решения. Не более.       Наверное, он должен молчать, должен игнорировать ее интерес. Должен еще раз напомнить о своем участии в ее судьбе, но он молчит – почти трусливо. Мягко приземляет джет на заснеженную опушку. К счастью, снежный покров здесь не столь высок, и охота не будет стоить ему последних сил. Пробитая арбалетным болтом нога не спешит заживать, а рекомендованный покой ему только снится. Даже не снится – остается недостижимой мечтой.       Мерцелла с восхищением крутит головой, рассматривая столь хорошо и давно знакомый ему пейзаж, пока он достает арбалеты. Минуту раздумывает и нехотя протягивает ей один.       – На всякий случай. Пока я охочусь, лучше не заходить далеко в лес.       – Я не на столько беспомощна. И умею стрелять, – напоминает Мерцелла с нотками обиды в голосе.       – Не сомневаюсь. Но мне будет спокойнее, если сегодня ничего из этого не произойдет, – он помнит о интересе младшего Атрау к охоте, как и помнит к чему этот интерес привел.       Мерцелла отступает с разочарованным вздохом, поддевает его колкостью, заставляя улыбнуться невольно. Через силу.       – Значит, случится в следующий раз. Ты же не откажешься?       Как будто бы он может. Но и обещать – заранее – не спешит, хотя, казалось бы, чего проще? Обводит взглядом окрестности, уже не пытаясь забыть, затолкнуть еще глубже проснувшееся прошлое.       – Мы приземлились рядом с озером. Когда-то дети из ближайшей деревеньки собирали на его берегах полярную клюкву. Эти ягоды долгое время были здесь единственным доступным лакомством.       – Что случилось? Ты будто говоришь о далеком прошлом.       о собственном, ласточка       – Ничего. Поселение исчезло с лица земли более двадцати лет назад, а выжившие дети давно повзрослели, – Дециан опускает голову, хмыкает тихо. – Да и вкус у ягод, стоит признать, весьма посредственный.       – Все познается в сравнении, – тяжелый арбалет явно мешает, и Мерцелла борется с желанием оставить его в джете. Здравомыслие все же одерживает верх, и она машет рукой. – Я останусь здесь. Максимум дойду до озера или опушки леса. Но и ты не пропадай на долго.       – Постараюсь.       Уже через час Дециан понимает, что одного старания недостаточно и останавливается, привалившись к шершавому стволу огромной сосны. Даже по местным меркам нынешняя зима слишком холодна. Двух снежных куропаток Дециан подстрелил еще на опушке, с трудом продираясь за их тушками сквозь густой кустарник. Пожалуй, будь он один, то ограничился бы этим, а то и вовсе потянул с охотой еще неделю.       Он еще не зашел далеко вглубь леса и прекрасно видит и берег озера, и одинокий джет. Замечает девичий силуэт сквозь просветы деревьев. Пожалуй, пора возвращаться, пока Мерцелла не решила, что он отсутствует слишком долго и не решилась на очередное сумасбродство.       Боковым зрением Дециан отмечает смазанное движение. Замирает почти не дыша. Быть может, его подводит разыгравшееся воображение? Но нет. Движение повторяется снова, пока еще мягкое, перетекающее от дерева к дереву: хрупкая корка наста трескается, снег все отчетливей скрипит под тяжелой поступью. Сегодня поохотиться решил не только он, но и гонимый голодом хищник. Шипохвост. И, по всей видимости, молодой. Знать бы, что разбудило его, выгнав из подземного лежбища. Только ли голод?       На счастье, ветер дует в обратную сторону, и он останется незамеченным, если зверь не подойдет слишком близко, чтобы почувствовать присутствие человека. Дециан скашивает глаза вниз, ругается беззвучно – совсем забыл о подстреленной дичи. О запахе крови, который ударит по ноздрям хищника, стоит тому пройти еще немного.       Попробовать вернуться к джету? Слишком опасно – зверь не купится на его уловку, даже если оставить добычу здесь. Ее слишком мало для одного. Дециан надеется, что только для одного. Да и… впереди Мерцелла. Он не хотел бы пугать ее встречей с шипохвостом еще раз. Слишком ярко помнил, чем закончилась предыдущая. Тогда все обошлось, но сегодня он не уверен в благополучном исходе.       Тяжелые шаги совсем рядом. Если замереть, то можно услышать дыхание и шелест хитиновых пластин, прочной броней покрывающих тело. Зверь останавливается в десяти метрах левее, сопит, пробуя стылый воздух на вкус. Крохотный шанс на то, что шипохвост пройдет мимо все же есть, но надежды на это рушатся, ломаются от звонкого голоса, не знающего об опасности.       – Дециан!       Глупая девчонка повторяет его имя дважды – громко, четко. Явно желая найти. Предупреждая. Но предупреждает не только его. Шипохвост поворачивается на звук, рычит тихо – явно встречался с людьми и не ждет от них ничего хорошего. И Дециан вполне понимает его, но…       Но ведь ты можешь. Можешь решить свою проблему. Оборвать болезненную и глупую привязанность. Тебе даже не придется ничего делать самому. Ну же, глупец, решайся! Или боишься не справиться с гневом волчат? Но тебе ли бояться? Они твои гости – не ты их.       Мысли – чужие, не его – прочно обосновались в голове, и Дециан гонит их прочь. Не позволяет завладеть собой полностью. Тянет болт из связки, вставляя в арбалетное ложе до щелчка. Наклоняется за одной из снежных кур и шипит сквозь зубы от прострелившей ногу боли. Он все выскажет ей потом. Обязательно.       Птичья тушка падает рядом с мордой зверя и тот переступает лапами. Раздвоенный хвост приходит в движение, задевая впалые бока. Шипохвост поводит мордой, пытаясь найти нарушителя спокойствия. Скалится, подается вперед и, наконец, замечает Дециана. Замирает, словно большая кошка, готовящаяся к прыжку.       Щелчок. Болт пробивает хитин рядом с оскаленной пастью – болезненно, но не смертельно. Расстояние между ними сокращается вдвое. Новый болт и руки почти не дрожат, когда Дециан прижимает к себе арбалет и отступает с траектории движения хищника. Темная, почти черная кровь стекает с оскаленных клыков, пятная снежное полотно. Здесь не Церера и тяжелые лапы проваливаются в снег при каждом шаге, не позволяя шипохвосту развить обычную скорость.       Дециан выдыхает, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Нельзя бояться – животные чувствуют страх острее людей. Девичий голос вновь зовет его по имени. Почти рядом. Слишком.       Еще шаг. Задержать дыхание, наплевав на подвернувшуюся ногу. Прицелиться.       Болт уходит чуть выше, чем нужно, чтобы оборвать жизнь сразу. Впивается рядом с горящим злым пламенем глазом, и шипохвост ревет обиженно. Двигается, дышит, еще не осознав, что уже мертв. Три минуты. Три чертовы минуты. Меньше – если повезет.       Зверь мотает головой, пытаясь сбить первый болт. Тщетно – тот засел слишком глубоко. Дышит тяжело, фокусируя взгляд на своем противнике, готовясь к новому прыжку. Движения зверя лишены прежней уверенности и Дециан успевает вовремя среагировать, отойти в сторону. Почти.       Голову и бок обжигает болью от удара, впечатавшего его в дерево, арбалет отлетает в сторону. Тонет в сугробе.       Две минуты.       Он пытается подняться, неловко подтягивая ногу. Обессиленный ранениями и потерей крови зверь затихать не собирается. До арбалета – пара метров. Три удара сердца. Но, разряженный, он все одно бесполезен.       – Дециан? – голос звучит удивленно. Испуганно. И так не вовремя. Хорошо, хоть арбалет догадалась захватить.       – Не двигайся, – произносит Дециан одними губами, надеясь, что она поймет. Считает секунды, отмечая нарастающий в ушах звон.       И Мерцелла понимает. Меняется в лице. Распахнутые глаза наполняются ужасом.       Минута.       Дециан моргает, и перед глазами все плывет, предвещая предательскую слабость. Звон в ушах меняется на низкий, обволакивающий все вокруг голос.       – Ты обещал разобраться с проблемой и обманул. Дважды. А меня – нас – обманывать нельзя, ты же знаешь. Теперь нам придется вернуться к первоначальному плану. А все из-за тебя. Из-за твоей трусости. Что скажешь?       Первый смеется и из-за маски смех его звучит глухо. За потрескавшимся алебастром пустота. Тьма, лишенная души. И Дециан шепчет:       – Нет.       – Разве? Ты предложил альтернативу теракту, и я согласился с твоими доводами. С тем, что можно обойтись одной смертью. Только я мог оценить твои знания по достоинству, но не теперь. Теперь ты не нужен никому. Смотри!       И он смотрит на взведенный арбалет, на острие болта, направленное в грудь. Быть может, только ради этого она и напросилась на охоту?       Глупая мысль. Ненужная. Но прогнать ее не получается.       Щелчок.       Он машинально отмечает, как совсем рядом в снег с шумом падает что-то тяжелое, грузное, но обернуться не может, потому как падает сам, неловко заваливаясь на бок и тьма накрывает мир. Шепчет:       Не нужен.       И Дециан соглашается.