25. О том, что у обещаний нет срока давности.

Если звезды больше не горят,

Значит, нам не выбраться назад.

Если нас теперь никто не ждет,

Кто же нас отыщет, кто найдет?

© Cold in May – Если звезды

      С его стороны было наивно верить в то, что сны – кошмары – сойдут на нет, вновь оставив разум в благословенной темноте. Желанной тишине. Хотя бы ночью. Кажется, он наконец-то подошел к той грани, что давно стремился пересечь. К последнему рубежу, за которым есть только вечное ничто и нигде. Он никогда не верил ни в единый Поток, ни в Пожирателя, ни во что-то еще, дарящее людям надежду, позволяющее жить – выживать – дальше. Позволяющее оправдывать собственные, совершенные исключительно во имя великой цели преступления. Оправдывать собственную жестокость. Подлость и лицемерие.       Все то, чего и он сам не был лишен. Но Дециан никогда не оправдывал собственные преступления. Все свои грехи он совершил по собственной воле.        Он знал, что заслуживает наказания. Не от высших сил. От судьбы.       Потому как верил лишь в справедливость. В то, что воздаяние неизбежно.       Смерть неизбежна.       Но – пока дышу, надеюсь. Пока не совершен тот самый, последний шаг, он может что-то изменить. Исправить. Помочь родной планете. Людям, оказавшимся рядом. Ей.       Случайная фраза приобрела для Дециана совершенно иной смысл. Мерцелла была обманута лишь в одном: эти слова он не прочитал. Услышал. Запомнил и долго искал перевод. Но сути его обман не менял: он позволил надежде – той самой, иллюзорной – заполнить сердце. Позволил себе стать мягче. Поверил чужой – такой близкой – искренности.       От вздоха до пропасти. Шаг. Всего один.       Он же так хотел обрести новую цель. Хотел, чтобы на него взглянули без ненависти. Без страха. Хотел быть – стать – чем-то большим, нежели случайным знакомцем. Не в реальности даже. Во сне.       Жаждал прощения того, чего простить нельзя никак.       Вот уж воистину, правы утверждающие то, что своих желаний стоит бояться! Он получил желаемое и даже более, а теперь не знает, что делать с собой, со своей слабостью, разрушающей последний контроль. И грань слишком тонка.       Но…       Тащат ли на себе через заснеженный лес того, кого считают предателем?       Отвечают ли на поцелуй того, кто должен вызывать отвращение своими прикосновениями и поступками, одним своим присутствием?       Разум подсказывал, что нет. Что, возможно, ему наконец-то улыбнулась удача. Ласточка, оказавшаяся в его руках. Или он в ее?       И он впервые доверился, открыл часть своей жизни. Так, как есть. Девочке из другого мира, мира, которому всегда были чужды проблемы подобных ему. С затаенным страхом ждал ответа, пряча себя под маской безразличия – с каждым днем обманывать себя становилось все сложнее. Даже она не купилась. Ушла.       Дециан понимал – не из-за его рассказа. Из-за Атрау, ужина, отдыха и тысячи иных причин. Понимал, что не может быть столь эгоистичен и желать, жаждать ее постоянного внимания. Что ее отсутствие это именно то, чего он достоин, в конце-то концов.       Его наказание.       Он то ненадолго проваливался в вязкое дремотное состояние, то вновь выныривал, каждые несколько минут просыпаясь по таймеру. Сон больше не приносил даже подобия отдыха и оголенные, напряженные до предела нервы понемногу сдавали. Усталость накапливалась снежным комом, росла с каждым днем.       Но Мерцелла вернулась. Осталась.       Лучше бы ушла.       Лучше бы забыла о нем.       Лучше-лучше-лучше – бьется внутри, прокатываясь по горлу с горячим кофе. В меру сладким. Идеальным.       Лучше бы не говорила о том, что нужен, не засыпала бы совсем рядом, вновь доверив свою жизнь. Он и со своей то не знает, что делать.       Кофе на время разгоняет липкую муть, накипью осевшую в мыслях, но легче ему не становится. Он заснул уже под утро, после того как в рубку зашел Айен и, бросив короткий взгляд на дремлющую в кресле Мерцеллу, порекомендовал ему отдохнуть. Исключительно из соображений безопасности.       Дециан отключился почти сразу, не раздеваясь, едва голова коснулась ровной поверхности. Но лучше бы не спал и дальше. Память вновь вытаскивала один осколок прошлого за другим, заставляя давиться болью. Всего несколько ночей, а он уже мечтает о ласковой темноте.       Короткая алая вспышка под веками. Сухой воздух лаборатории, забивающий ноздри, жгущий легкие. Судорога по позвоночнику и худое детское тело выгибается дугой. Стон. Его? Чужой?       Сознание, разбираемое, раскладываемое на отдельные части. Дотошно и бережно – он особенный, а значит ценный экземпляр. Расщепленный на отдельные грани личности он переставал быть собой. Переставал быть в принципе. Лишь крошечный осколок, остававшийся стабильным, не позволял ему окончательно сойти с ума. Сломаться, как и тем десяткам, если не сотням несчастных, что были до него.       – Я никогда не перейду грань. Точку невозврата. Твой случай слишком уникален для того, чтобы так бездарно лишиться подопытного. А боль… Боль это всего лишь иллюзия.       Он знал, что это правда. Что ему не позволят умереть, уйти так просто. Но по ощущениям грань дозволенного никогда не совпадала с ее действиями. Иллюзия же была слишком реальна.       А потом его собирали вновь. Порой торопливо, почти сразу. Порой растягивая эксперимент на несколько дней.       Однажды он возразил – еще в самом начале. И получил ответ.       – Я могу вернуть тебя обратно. Или отпустить. Но ресурсов истощенного организма хватит на неделю. Две максимум. Ну так что?       Дециан отказался и больше они к этому вопросу не возвращались. Он хотел жить, но порой мечтал, чтобы часть сознания, помнящая все происходящее с ним, однажды потерялась. Даже если после этого он перестанет быть собой.       По прошествии лет Дециан понял: Ламия не отпустила бы его в любом случае. Она лишь подталкивала к принятию правильных для нее решений. А он всегда был удобным инструментом: в ее лабораториях, в рядах Детей Гидры, даже получив должность у Атрау. Не личностью, послушным винтиком.       Но тогда он еще пытался искать плюсы.       Знания. Крыша над головой. Подобие заботы.       Он привязался к ней. По-своему. К женщине, с головой, погруженной в науку, готовой на все ради своих целей.       Наверное, Дециан даже пытался быть похожим на нее, как на единственный пример, имеющийся перед глазами. Пытался быть столь же упрямым и последовательным. Готовым на все. Но его идеалы мешали переступить через подобие человечности, все еще теплящееся внутри. Не позволяли наступить на горло мечте о справедливости.       Так что он всего лишь разбитый на части идиот. Уже не столь наивный, как прежде, но такой же дурной.       Жаждущий даже не любви – понимания. И боящийся своих же желаний.       Боящийся осознать то, что глубоко внутри все окончательно сломлено и не подлежит восстановлению.       Кто я? Какой из осколков сознания?       Тот ли, что был вчера? Тот ли, что будет завтра?       Какой я настоящий? Распадающийся на части, но отчаянно тянущийся к свету? Или мое «я» – это маленький черный осколок, люто ненавидящий мир за всю причиненную мне боль?       Я… не знаю.       глупый лис       Совесть вновь смеется. Вновь ее голосом.       Исчезает на время, даруя короткий отдых. Позволяет насладиться солнцем, знойным морем красок и запахов. Звуков, не имеющих ничего общего с завываниями стылого ветра, с опасным треском льда под подошвами, с преследующим его одиночеством. Позволяет радоваться ее присутствию и теплому смеху. Ее взглядам, полным то задумчивости, то смущения, а порой и чего-то иного, сродни… восхищению?       Она чудесна.       Нет, не так. Она сама – чудо. Нежданное. Заставляющее усталое сердце биться быстрее. Позволяющее забыть о тревогах, кошмарах и грызущей изнутри ненависти хотя бы на время.       И когда Мерцелла приходит с необычным предложением, он полагает, что ослышался. Что ее слова всего лишь глупая шутка. Розыгрыш. Что она рассмеется, как только поймет, что он поверил. Позволил себе поверить.       И чудо исчезнет.       – Совсем как ты, – Дециан все еще сомневается.       – Как я.       Ласточка зеркалит его ухмылку. Приближает лицо, кажущееся в лунном свете совсем бледным, почти вплотную. Коротко прикасается губами к переносице, кончику носа. Дразнит. Выбившиеся из прически волосы мягко щекочут кожу. Ее аромат повсюду, цветочный и солнечный. Сладкий. Близкий. Он впивается дрожащими пальцами в подлокотники, ища опору. Реальность. Боясь сорваться.       Нельзя.       Не-не-не…       Мерцелла его сомнений не видит. Не чувствует. Скользит ладонями по напряженным запястьям, предплечьям. По всем его шрамам и изъянам. Отодвигает лицо, заправляя прядь волос за ухо и Дециан невольно подается вперед. Изящные тонкие пальцы обхватывают его руки, тянут вперед и вверх, пытаясь оторвать от кресла. А он и забыл, каково это, когда кто-то прикасается просто так. Ради самого касания. Тепла. Сомневается, что до нее вообще знал о чем-то подобном. Сомневается во всем, даже в себе, когда она рядом.       Он вор, укравший кусочек счастья, обещанный другому. Он помнит, что за все нужно платить и скоро короткая вспышка эйфории сойдет на нет. Исчезнет подобно сну. Но сейчас… Сейчас он позволяет себе побыть эгоистом, не думающем о будущем. О завтрашнем дне.       Он же знает, что шансы выжить минимальны. Стремятся к нулю. А даже если и нет, то жизнь давно научила, что счастье мимолетно. Беспощадно стремительно. И там, в будущем, найдутся сотни причин, поводов. И он знает, что отпустит. Навсегда. Но не сейчас.       Пожалуйста.       Мерцелла сдувает волосы, вновь упавшие на лицо, и Дециан ощущает ее теплое дыхание, порождающее мурашки. Ее слишком много. В его изломанном разуме, во снах, в реальности.       Пожалуй, только она и удерживает его наплаву. Не позволяет утонуть. Перестать быть.       Ей хочется обладать. Поклоняться.       Мое. Только мое, – ноет внутри, под ребрами. И хочется обнять. Сжать до боли. Врасти и не отпускать.       Нельзя.       Не здесь. Не сейчас.       – Когда мы возвращались, я заметила небольшую заводь совсем рядом. Там должно быть тихо.       Дециан размыкает пересохшие губы, сглатывает. Все хваленое красноречие исчезает враз, и он готов согласиться на все. На любую глупость, придуманную ей.       – Хорошо. Но мне кажется, что чего-то не хватает, – он почти шепчет, боясь, что голос подведет. Что маска сдержанности пойдет трещинами и он останется здесь, перед ней, обнаженным в своих чувствах.       – Ты. Я. Река. Все на месте, – Мерцелла приподнимает бровь. Смотрит на него лукаво, выжидающе, легко считывая все сомнения. Смеется чуть слышно: – о, точно. Чуть не забыла.       Поднимает оставленный на полу рядом с его креслом сверток. Цепляет его под руку, уводя за собой и… кто он такой, чтобы сопротивляться?         Ночь тиха. Странна в своей непохожести на те, что были прежде – безликие, слившиеся в бесконечную вереницу тьмы, привычного одиночества и мыслей о завтрашнем дне, о том, что следующее утро может оказаться последним. И если раньше он порой не мог отличить один день от другого, то в этом хотелось задержаться. Запомнить момент от и до. Ее смех и свои слова, кажущиеся неуместными. То, как Мерцелла доверчиво прижимается к нему, найдя вескую причину не размыкать рук: здесь слишком темно и она боится оступиться. И Дециан соглашается, прекрасно зная, что это всего лишь предлог. Надеется, что не только ему хочется сохранить в памяти сегодняшний день.       Ноги вязнут, утопают в мелком речном песке, все еще хранящем солнечный след. Разувшись, Дециан останавливается у самой кромки воды – теплой, словно молоко, которое он так не любил в раннем детстве. О котором мог только мечтать, сходя с ума от голода. Дециан давно уже не маленький мальчик, но прошлое оплело его своими ветвями, проросло корнями в сердце. Вечно с ним, в нем, напоминая о малейших ошибках и просчетах.       Страх? Пожалуй, он все же был. Есть.       Боязнь потерять последнюю опору, связующую его с реальностью. Доверится – не себе, но изменчивой стихии. Коварной и непредсказуемой. Он давно привык просчитывать все наперед, но чувствует необъяснимый страх перед неподвижной темной гладью. Глупо. Как и все в нем. Да и плавать он действительно не умеет.       Но Мерцеллу его страхи не останавливают: загоревшись идеей, она не отступится, не рискнув претворить ее в жизнь. Неугомонная. Слишком яркая, слишком… Отвернувшись от воды, Дециан замечает ее преображение.       Вместо платья короткая сорочка, едва прикрывающая бедра. Светлое пятно в ночных сумерках. Мерцелла заплетает волосы. Подходит ближе. Босая, как и он.       На секунду Дециан представляет, как тонкая ткань намокнет, облепит тело, став почти прозрачной, не скрывающей ничего. Моргает, прогоняя наваждение.       Наваждение исчезать не собирается.       – Пришлось экспериментировать, – она усмехается, довольная его реакцией, тем, что смогла в очередной раз удивить. Более того – смутить. Кивает на его босые ноги. – Ты тоже раздевайся, раз начал.                          – Что, прости? – Дециан был бы рад, если бы знал, что ослышался. Но нет. И ему приходится радоваться темноте, скрывающей заалевшие щеки.       – Ты же не собираешься плавать во всем этом? – ее рука описывает круг в воздухе. – Неудобно.       – Я вообще не собираюсь заходить в воду. И это не имеет ничего общего с неудобством или боязнью чего-либо.       – Трусишка. Но так и быть, я не буду подглядывать.       – Но дело же совершенно не в этом, – пытаясь выкрутиться из ситуации Дециан понимает, что его попытка обречена на провал и все равно придумывает нелепые оправдания, – Уже слишком поздно, да и завтра…       – Мой голос разума слишком серьезен. Позволь себе немного отдохнуть. – Добавляет мягко, совершенно незаконно. – Мое море.       Разума? Он готов рассмеяться. Сейчас он голос разве что безумия. Беспокойное море, полное тревожных мыслей.       – Хорошо, – он выдыхает и Мерцелла улыбается, чувствуя себя победителем.       Улыбка получается робкой, словно она не ожидала, что получит согласие столь быстро. Словно лишь казалась уверенной в своих словах и действиях. Мерцелла отступает к реке, и он слышит тихий плеск воды за спиной. Оборачивается, смотря на залитую лунным светом фигуру. На то, как она неспешно удаляется от берега, ничуть не боясь ни незнакомой планеты, ни того, что может скрываться за покровом ночи.       Дециан раздеваться не хочет совершенно. Не хочет обнажать шрамы, расползшиеся по всему телу. Почему-то сейчас то, на что он привык не обращать внимания, видится уже не неотъемлемой частью жизни, но изъяном. Как и клеймо, которое он не стал сводить, хотя мог бы. С сомнением смотрит на украшенную вышивкой ткань, на купленную в необъяснимом порыве одежду. Мерцелла в своем роскошном платье выглядела, словно сошедшая со страниц книги сказок принцесса. Он же…       Снимает украшение, обхватывающее шею. Скрывающее чертово клеймо, выжженное на коже. Тонкую бирюзовую накидку. Со вздохом тянет узел широкого – по местной моде – пояса. Знает, что с нее станется раздеть самой. По крайней мере, попытаться. Но Мерцелла своему слову верна и не спешит ни оборачиваться, ни торопить его. Наконец, узел сдается и растерявшие всю ловкость пальцы едва заметно дрожат. Вот уж действительно, трус. Но боится он совсем иного.       Одежда – почти вся – остается на земле недалеко от берега. Словно все это не с ним. Все это лишь сон – один из множества. И если так, то он совершенно не хочет просыпаться, возвращаться в реальность. Слабый ветерок проходится по спине, ерошит короткие волосы на затылке. Он вновь на самой кромке воды – слишком теплой, чтобы остудить разгоряченное тело, вытравить из головы все лишние, ставшие опасными мысли. Шаг и вода омывает щиколотки. Поднимается до колен. Мелкий песок забивается меж пальцев ног, мешая идти. Еще несколько шагов и воды по пояс. Мягкой, обманчиво-ласковой.       Мерцелла, уплывшая почти на середину реки, возвращается. Девичий смех вторит тихому плеску. Через мгновение она ныряет, с головой погружается в темную воду и Дециан задерживает дыхание вместе с ней. Считает секунды. Судорожно втягивает воздух, когда Мерцелла выныривает – совсем близко. Ловит его за руки, утягивая за собой. Еще глубже.       Через пару метров он замирает, не в силах заставить себя идти дальше. Дышит часто – все вокруг слишком реально для того, чтобы оставаться сном. Мерцелла замечает его сомнения. Отпускает руки, больше не пытаясь тянуть за собой. Здесь все еще неглубоко, но доводы разума кажутся недостаточными. Страх иррационален. Как и чувства.       – Мерцелла, – он качает головой. – Чуда не произошло и за последние полчаса плавать я не научился.       – Я тебя топить не собираюсь.       Ночные тени скрывают выражение лица Мерцеллы, но он вновь слышит лукавые нотки в голосе. Импровизированный купальный костюм действительно ничего не скрывает, и Дециан не знает куда деть себя, свой взгляд, здесь, не имея возможности привычно сбежать. Мерцелла со смешком меняет положение, оказываясь прямо за ним.       – Жаль. Я было надеялся на обратное, – Дециан вздрагивает от прикосновения к коже, от воды, кажущейся теперь почти горячей. Ладони скользят по напряженной спине от поясницы до лопаток.       – Плохая шутка, – произносит Мерцелла. Руки обхватывают плечи, и сама она прижимается к нему, к его спине всем телом. Вкрадчиво шепчет на ухо. – Закрой глаза.       Он несколько раз моргает. Пальцы поднимаются выше. Отсчитывают позвонки. Заставляют его – и без того потерянного – потеряться совершенно. Забыть о наваждении, поселившемся во снах. И он переспрашивает так же тихо:       – Зачем?       – Доверься мне. Пожалуйста, – губы прикасаются к плечу, шее. Совсем легко. Испытывают его, его терпение, балансирующее на тонкой грани.       Мысль о том, что Мерцелла может увидеть то, чем он делиться не желает, растворяется вслед за прочими. Есть только ночь и река. Ее руки. Одна ложится под ключицу, точно поверх старого шрама. Вторая проходится по лицу, от подбородка до виска, накрывает глаза.       – Это не море, но… – острый подбородок утыкается в плечо, пальцы поглаживают рубец, оставшийся от старого ранения. Каждое слово – новое неторопливое движение пальцев по коже. – Слушай. Ночь. Тишину. Себя.       Дециан не слышит ничего, кроме звуков ее голоса, дыхания. Своего трепыхающегося не в груди, но почти в горле сердца. Накрывает ее ладонь своей, изрезанной шрамами. Пытается остановить, прекратить эту пытку. Мечтает, чтобы она не прекращалась.       Мерцелла словно не замечает, какую власть сейчас имеет над ним. Над его разумом и телом. Пожалуй, Дециан даже рад тому, что ночью не видно лиц, что сейчас они в воде, а не на берегу. Пытается выровнять дыхание и Мерцелла смеется мягко. Надежда на то, что его отпустят, тает под очередным поцелуем. Все она прекрасно знает. Видит и чувствует.       – Дециан, ты слишком напряжен. У всех есть свои страхи. Тайны.       Издевается ласково. Время тянется сладкой патокой. Липнет к коже, к кончикам пальцев. Склеивает наживо.       – Даже у тебя, бесстрашная? – Почти лесть. Еще немного, и он сам расплавится. Рассыплется на части.       – Даже у меня, – вздох. Рука исчезает с лица, ложится на солнечное сплетение, не порываясь сползти ниже. – Не сожалей о прошлом. Оно не делает тебя хуже или лучше, чем ты есть. Оно было, будь и ты. Сейчас, здесь.       со мной       Он послушно не открывает глаз. Вслушивается в тишину, полнящуюся звуками.       Непрекращающимся треском цикад.       Шорохом тростника, перебираемого легким ветерком.       Шумом незасыпающего города.       Редкими криками ночных птиц, пролетающих над рекой.       Ровным, размеренным дыханием и плеском воды, разбивающейся о кожу.       Звуки сливаются, сплетаются в единое целое, становятся колыбельной, позволяющей забыть о всем лишнем. Позволяющей быть собой, а не тем, кем его хотели бы видеть.       Но кто я?       Мысль скользит между вдохом и выдохом. Тянется между ударами сердца. Удачный эксперимент, удобный инструмент или так и не сумевший повзрослеть ребенок, жаждущий тепла? Наивный идеалист, боящийся своих же желаний или убийца, не заслуживающий прощения?       Кто?       Ее руки исчезают и на долю мгновения Дециану кажется, что он остался в одиночестве посреди потока. Впрочем, это не так далеко от истины, но…       – Падай назад. Только осторожно, – смеется звонкий голос. – Я поймаю. Попробую.       Он осторожно переступает, и вода бьется о кожу, толкает под колени настойчиво. Дециан догадывается, что задумала неугомонная ласточка, но первый шаг всегда труден. Довериться, переступив через собственные страхи не легче.       И речь не о воде.       Вдох. Глубокий, полной грудью. Ноги отталкиваются от мягкого дна, и Дециан падает, ложится на воду, раскинув руки. На мгновение ему кажется, что ничего не получится, что это глупая затея, но нет. Несмотря на противоречивые мысли, он все еще слышит музыку тишины и ставшее легким тело послушно остается на поверхности. Замирает на самой границе, почти в невесомости. На чернильном небе расцветают звезды, складываясь в незнакомые созвездия. Далекие. Близкие. Все одно прекрасные.       Он знает, что за первым шагом последуют и другие.       – Видишь, совершенно не страшно. Конечно, на Гексосе было бы намного проще, но…       но мы не на Гексосе       В ее голосе отзвуки невысказанной печали. Тоски по родному дому. Дециан обманул бы, сказав, что подобное чувство ему не знакомо.       Он пытается отыскать Мерцеллу взглядом. Слегка поворачивает голову, руша тщательно выстроенное равновесие и река, окатив брызгами, упрямо тянет его вниз. Вода смыкается над головой, лишает воздуха и звезд. Ночной тишины. Забывшись, Дециан делает вдох, и чернота льется в горло, наполняет легкие. Ноги касаются дна и…       И он помнит о том, что здесь неглубоко, что со стороны он выглядит безумно глупо, барахтаясь словно котенок в луже.       Ее голос невозможно далекий. Взволнованный. Дециан слышит его даже сквозь шум в ушах. Пытается вернуть тело в вертикальное положение, чувствуя, как его цепляют за руки, тянут наверх упрямо. Смахивают воду с лица, и он жадно ловит губами воздух, пытаясь отдышаться. Страшится не своей несуразности, но ее реакции. Отчего-то сейчас ему совершенно не хочется выглядеть ни нелепо, ни беспомощно.       Ни в ее взгляде, ни в ее словах нет и тени насмешки.       – Так себе из тебя получилась звездочка, – выдыхает Мерцелла, дождавшись, когда он придет в себя. – Но для первого раза, наверное, достаточно.       – Звездочка, – шепчет Дециан чуть слышно. Перекатывает слово на языке. Светлое, звонкое. Как она. Повторяет снова. – Звездочка.       Ловит ее улыбку. Губы. Ловит капли влаги со щек и уголка рта. Ее уверенность в нем, в том, что он нечто большее, чем запутавшийся в себе неудачник.       Ночной воздух пьянит, кружит голову. Выбивает последние крохи здравого смысла, еще оставшиеся в его дурной голове.       Цветочный аромат. Вкус ее губ. Стройное тело, льнущее к нему, оплетающее гибкой лозой. Одно на двоих желание, растекшееся под кожей. В воздухе.       С трудом заставляет себя остановиться, не позволяя поцелую перерасти в нечто большее. То, что сейчас между ними и без того слишком хрупко. Слишком тонко и непрочно. Касается ее лба своим. Замирает.       Есть только он и она. Ленивая река, которой нет никакого дела до двух безумцев. Никто не знает, будет ли еще одна ночь, разделенная с тишиной и безмятежностью. Будет ли возможность почувствовать еще раз легкость, ощутить себя перышком, подхваченным потоком.       Вечность, запечатленная в мгновении.       На берегу Мерцелла со смехом кидает в него полотенце, захваченное из гиперлайнера. Забывает о своем обещании не подсматривать и под ее любопытным взглядом Дециан справляется с одеждой много быстрее. Знает – возражать бесполезно, да и не имеет смысла. Мерцелла распускает волосы, и они мокрыми змеями ползут по спине. Подхватывает платье и обувь, намереваясь вернуться не переодеваясь, и Дециан хмыкает тихо. Накидывает полотенце ей на плечи.       – Мне не холодно, – комментирует Мерцелла ненавязчивую заботу.       – Зато мне… несколько жарко, – Дециан отшучивается и она плотнее заворачивается в полотенце, придерживая его рукой на груди.       – Страшные последствия ночных купаний. Но я надеюсь, что они повторятся.       Дециан не верит в высшие силы, но готов молиться, чтобы ее слова оказались правдой. Набирается любопытства, цепляясь за произнесенное. Спрашивает, как можно осторожнее, впервые интересуясь чем-то личным. Запретным.       – Степень влияния речной воды на мои страхи мы определили. Практически, – он позволяет себе улыбку. – Но ты упоминала и о собственных. Конечно же, исключительно в теории.       – Старая история, – отзывается Мерцелла. Хмурится, явно не желая погружаться в воспоминания, но все равно продолжает. Ради него? Ради возможности выговориться? Пожалуй, сейчас это не имеет значения. – Она произошла в пятом секторе. И… мы с подругой только чудом остались живы.       – Насколько старая? – его собственная память беспощадна, и он не хочет, чтобы Мерцелла вспоминала свой травмирующий опыт. Вздыхает, сожалея о не к месту проявленном любопытстве.       – Мне двадцать три, – его шутливо толкают локтем. Полотенце упрямо сползает вниз, обнажая плечо и кусочек спины. – А тогда было семнадцать и куча идей, одна безумнее и глупее другой.       Дециан полагает, что с того момента ничего изменилось, но его это странным образом устраивает. Он согласен на любую авантюру, предложенную Мерцеллой. Почти на любую. И теряется, не понимая, в какой момент все на столько изменилось.       Короткий подъем заканчивается и до трапа, до того, как прогулка закончится, остается несколько шагов. Лишь сейчас Дециан осознает, что ему мало, слишком мало. И так будет всегда.       Мерцелла останавливается на первой ступеньке, сравнявшись с ним в росте. Говорит тихо, не желая, чтобы ее слова услышал кто-то, кроме него. Ах, да, точно. Атрау. Братья еще не в курсе их ночной вылазки. И, слушая сбивчивый шепот, он желает, чтобы это и дальше оставалось только их тайной.       – Планета, постепенно преобразуемая под зимний курорт. Горы и две дурочки, решившие взглянуть на метеорный поток не на экране павильона, сидя в мягких креслах, а вблизи. Тем более, что мы уже были там накануне, да и прогнозы на ближайшие дни ничего не предвещали. Наш джет смяло лавиной. – Судорожный вздох и Мерцелла утыкается лбом в его плечо. Что бы она не говорила, как бы не улыбалась, прошлое никогда не отпускает так просто. Он молча гладит ее по влажным волосам, позволяя выговориться. – Мы оказались в расщелине, чудом не засыпанной снегом. Без возможности выбраться. Тогда я думала, что возненавижу холод и никогда больше не согреюсь. Останусь под землей. Подо льдом.       – Все порой совершают глупые поступки, не поддающиеся логике. Главное, что ты осталась жива, – рука замирает на огненной макушке. – Прости, что из-за меня тебе пришлось еще раз пережить все это.       – Нас спасли, – отзывается Мерцелла глухо. – К тому моменту подруга почти замерзла, а я сорвала голос.       – Разве вас не искали?       – Искали. И нашли. Совершенно случайно. Еще пара часов, и я могла навсегда остаться в горах Нарие, – Мерцелла поднимает на него блестящий взгляд.       – Нарие? – переспрашивает Дециан удивленно.       – Одна из планет пятого сектора. Мой давний кошмар, – Мерцелла делает шаг назад, поднимаясь следующую ступень. – Я так сильно хотела оставить этот день и все связанное с ним в прошлом, что действительно забыла почти все. Даже лицо и имя своего спасителя, хотя обещала потом найти его.       – Ты была напугана. Не удивительно. Но сейчас все это уже не важно, – голос звучит резче, чем он планирует. Сейчас он не хотел бы ошибиться. Обмануться и обмануть еще раз.       Он поднимается вслед за ней. Слова отскакивают от металлической обшивки корабля. Уже не утешение, но сомнение. В себе, в собственных воспоминаниях. Ночь признаний не спешит заканчиваться и открывает секреты совершенно невозможные.       – Как же его звали, – Мерцелла щелкает пальцами, пытаясь вспомнить кусочек собственного прошлого. – Что-то на Е. Или Э?       – Эцио, – выдыхает он чуть слышно. Это не вопрос, но сейчас Мерцелла его заминки не замечает. Не обращает внимания. Разве что бровь приподнимает удивленно.       – Да, пожалуй. Что-то похожее. Близкое.       не представляешь на сколько, ласточка       – Доброй ночи, – тихая улыбка, но… ей и правда лучше не вспоминать, а ему не рассказывать. Не бередить душу.       – И правда, доброй.       Она уходит, оставляя его в темноте, разбавленной слабым лунным светом. В ставшем привычном кресле. Дециан уже не обращает внимания на сопутствующие неудобства. Откидывает голову на спинку, вытягивает ноги и расслабленно свешивает руки. Мысли крутятся, кружатся, и он кружится вместе с ними. Наверное, ему самому стоило бы понять, вспомнить уже давно, но…       Год, когда он только-только стал вхож в дом Атрау. Их недоверие, презрение даже – к тому, что он из себя представляет, к его образу жизни и сросшейся с лицом маске.       Он и сам мечтал стать другим. Не смог. Или же не захотел?       Несмотря на явное желание избавиться от неудобного человека, глава волчьего дома быстро нашел применение и ему, и его способностям и Дециан вновь оказался в роли удобного инструмента: несомненно нужного, но совершенно лишенного свободы действий.       Новый оборот.       День, когда он получил едва ли не первое ответственное поручение от Атрау. Мнимая покорность и попытка принять то, что он не в состоянии повлиять на принятое накануне решение.       Мятежники – свои в каждом секторе. Поставки оружия, созданного по новейшим разработкам.       – Ты же хочешь благополучия для родной планеты? Сам говорил, что готов на все. Так в чем проблема, если деньги будут получены подобным образом? Никогда не поверю, что ты на столько правильный.       Издевка. Денег ни он, ни Сильвана не увидели ни тогда, ни позже. Но ему нужен был смысл, возможность хоть как-то оправдать себя и свои действия.       Еще круг.       От него не требуется ничего. Лишь проверить, так ли честна и прозрачна заключаемая сделка. Узнать, нет ли у местных связей с Детьми Гидры.       Габбас помнил, что ему невозможно соврать. А он сам… Он верил, что однажды избавится от навязанной роли, но увязал все глубже.       Нарие, выбранная из-за удаленности от центральных планет сектора. Почти не заселенная, еще не ставшая местом туристического паломничества. Горы, снег и еще раз горы. Так похожа на Сильвану. Так невозможно далека и куда более счастлива.       Кресло крутится вновь, и он вместе с ним.       Безумцы, потребовавшие провести испытание перед заключением сделки. Они не имеют никакого отношения к мятежникам периферии, да и у него нет права голоса. Нет возможности возразить. Он лишь наблюдатель. Гарант честности.       Но к черту бы подобную честность.       К черту снежную лавину, разрушившую лыжную трассу и поселение рабочих.       Он знал, что были погибшие. Знал, что виновен. Пусть и не видел, не убивал их лично.       Но ведь мог остановить. Или нет?       Голова кружится вместе с креслом, и он прячет лицо в ладонях.       Сорванный в крике бессилия голос. Две замерзшие дурочки, неспособные самостоятельно выбраться из снежного плена. Тонкая девичья рука, вцепившаяся в его пальцы. Сбивчивая благодарность. Странные слова, незнакомые, но намертво впаянные в память.       Произнесенные им повторно.       Глупое обещание найти и свое поспешное бегство. Он всегда сбегал, разве могло быть иначе? Но судьба, как и прошлое, неумолима – не оставляет ему даже иллюзии выбора. Играет. Сшивает две жизни.       Спасен. Убит.       Влюблен.       И… Дециан согласен.       Он помнит: пока дышу, надеюсь.