26. О вынужденном бездействии.

Ты хотела быть сильной, большой волчицей,

Так учись понемногу владеть клыками.

© Айрэ и Саруман – Валар Моргулис

      Астория маленькими шажками измеряет комнату. Пять от стены до стены. Десять от окна до двери. Дверь не запирается, но беспрепятственно выйти из восточного крыла Ай Ардени и вернуться домой она не может. Впрочем, как и из западного.       Никогда прежде Астория не замечала за собой подобную странность, свойственную сестре, но подкрепленное счетом движение приносит успокоение, помогая забыть о собственном бессилии и невозможности что-либо изменить.       Завтрак и ужин по расписанию. Никаких острых столовых предметов. Никаких связей с внешним миром. Никаких книг. Красок.       Ни-че-го.       Но даже возьмись Астория за акварели, на лист бумаги выплеснется лишь серая муть, поселившаяся в душе, беспросветная и липкая: здесь она чувствует себя много, много хуже, чем на Церере. Счастье, что ей не запрещено видеться с семьей. Не только с семьей. Неужели считают, что однажды она проболтается, скажет вслух лишнее? Это зря. С момента последнего и единственного допроса, произошедшего еще на Церере, знаний о случившемся в ее голове не прибавилось совершенно.       Никто не купился, не поверил в придуманную Мейо уловку и сначала Астория винила его – за то, что не смог придумать ничего лучше, хотя обещал и ей, и Мерцелле. Винила сестру – за то, что та согласилась с ее глупым планом так просто, не отговорила, не заставила переступить через детские обиды. Но обвинять Мерцеллу было глупо – она до сих пор не знает, жива ли сестра вообще… И потому новой жертвой стал отец, решивший искать помощи у варваров периферии. Но Аженор, измотанный потрясениями последних дней и без ее упреков выглядел жалко, растеряв весь лоск и уверенность в том, что их дом – один из домов-основателей – выстоит при любых обстоятельствах.       Падать всегда больно. Лететь с высоты, ломая крылья значило не подняться больше никогда. А она слишком зависима от комфорта. От сладкой скуки, наполненной интересными вещами и лицами. Постоянными и сиюминутными увлечениями. Встречами с друзьями, рассказами о своих успехах и сплетнями о том, что происходит за дверями гроссмейстерских домов на званых вечерах и приемах.       Мысль вьется, бьется в голове, раз за разом сбивая счет и Астория сдается. Опускается на край жесткой постели: даже в гостевом доме, где их семью содержали до отбытия во второй сектор, условия были не в пример лучше. Но гостевой дом не является тюрьмой для политических заключенных и лиц, подозреваемых в измене против империи. В измене против автарха.       Астория кривится. Морщится, будто от головной боли. Вот настоящий виновник всех ее бед. Всех унижений, через которые ей приходится проходить. Она же не виновата ни в чем. Совершенно. Абсолютно. Она даже несовершеннолетняя, ребенок почти. Дочь…       Дочь изменника.       – Черт бы побрал этого бессмертного, – шипит Астория сквозь зубы и тут же зажимает рот руками.       Она не знает, есть ли в ее комнате-камере датчики или записывающие устройства, но склонна предполагать худшее и не желает злить своих тюремщиков еще больше. Или же развлекать, разыгрывая спектакль одного актера?       Автарху определенно скучно и он играет с ними, словно кот с мышами: то отпускает, позволяя почувствовать иллюзию свободы, то снова ловит, не давая разбежаться в разные стороны. Он живет слишком долго для обычного человека и все уловки, все последующие шаги своих противников просчитывает, видит заранее.       Астория не представляет, кем, каким должен быть человек, осмелившийся бросить вызов Эль Кассару. Самоубийцей, определенно. Габбас Атрау смерти не искал, но был приговорен к высшей мере по высочайшему повелению. Произволению. И дело вовсе не в несчастных хронолитах, о которых шептались в коридорах гостевого дома, и шептались столь громко, что слышали все. Даже ее скудных познаний в политике хватало, чтобы понять – Атрау пешка. Мышь. Такая же, как и все они. Пойманная и придушенная.       Громкое имя ничего не значит. Деньги ничего не значат.       Только власть, сосредоточенная в одних руках.       И руки эти не спешат подписывать бумаги, снимающие обвинения с дома Истри. По какой причине, Астория понять уже не может. Недоставало деталей, знаний, позволяющих сложить цельную картину происходящего, и она, пожалуй, впервые за всю свою жизнь сожалеет о том, что не прислушивалась к советам отца и не спешила вникать в дела дома, подобно сестре.       Астория знает, что слуги и доверенные лица волчьего дома остались на Церере. Кто-то с радостью рассказал все, что было известно – словно только и ждал удобного повода, кто-то предпочел держать язык за зубами. Глупая преданность волчьему дому. Не дому, тени его – волки столь же серы, как и мыши и кровь их так же красна.       Бездействие раздражает. Еще немного и она станет такой же как сестра: не в меру деятельной, постоянно ищущей применение себе и своим нескончаемым идеям. Успешно прячущейся под маской благовоспитанной леди. Астория качает головой. Надеется, что с Мерцеллой все в порядке. Что она жива. Что жива не только она.       Боится произносить мысли вслух.       Папин любимый мышонок.       Малявка.       Она откидывается к стене – каменной, приятно холодной, несмотря на душный воздух, наполняющий помещение. Маленькое окно служит исключительно декоративным целям: сизых гор и чистейшей лазури неба в реальности не существуют. Мнимая забота о душевном здоровье, без которой Астория предпочла бы обойтись. Честность в словах и поступках она ценит много больше.       Но где сейчас она и где честность?       На все вопросы ответом молчание. Игнорирование. Словно ее нет. Словно она никто. И Астория, привыкшая находиться в центре внимания, злится. Вновь винит всех подряд. Себя. Себя – с осторожностью. На смену бессильной злобе приходит тревога, откусывающая от нее по маленькому кусочку каждый день – еще немного и она – прежняя – совершенно закончится. Даже если вдруг все чудесным образом вернется на круги своя, никто, ничто не останется прежним, не останется на своем месте. Ни родители, ни потерявшаяся Мерцелла, ни она сама. Огненные всполохи и крики, полные боли и мольбы о помощи будут преследовать ее еще долго. Особенно по ночам. Особенно здесь, в этих стенах.       Она все еще помнит слова предсказания, сулящего ласточке смерть вдали от родного дома.       Но вспоминается и другое. То, от чего она столь тщетно пыталась сбежать.       Сбежала, как же.       Насмешливый темный взгляд с хитринкой. Голос то рокочущий, то ластящийся, успокаивающий, что совершенно не вяжется с внешним образом. Неизменная броня и неизменные же насмешки защитой. И все то для него в ней неправильно, все то не так. Ростом не вышла. Наивная. Громкая.       Очередная птичка из центра.       И все равно постоянно оказывался рядом. Раз за разом. Приносил аполеск для красок и трофейное печенье, утащенное из-под носа кухарки. Шутил невпопад.       Оказывается, к глупым волчьим шуточкам она тоже успела привыкнуть.       Злилась. Злилась и тогда, в день приема высоких делегаций.       Сверкающий зал, столь отличный от унылой серости, окружавшей ее последнее время. Обилие света и белоснежных цветов, расставленных повсюду. Еще немного, и она уверилась бы в том, что во сне перенеслась во второй сектор, но оскаленная хищная пасть на гербе утверждала обратное: она все еще на Церере. На задворках империи, где собралась вся высшая знать во главе с автархом.       Настроение было гадким с самого утра и ей безумно хотелось испортить его кому-нибудь еще. Например, Алластрию, с самым невинным выражением лица заявившему, что она не то что никогда не научится стрелять, а даже не удержит арбалет в своих изнеженных ручках. Еще чего! Она же не собиралась участвовать в охоте, как сестра… И вот это то и злило неимоверно: для тренировок с Мерцеллой Лайс всегда находил время, в отличие от нее, остающейся не у дел.       И она вновь совершала глупости. Одну за другой.       Нашла Дециана, совершенно потерянного в толпе гостей. В голове после эля, выпитого для храбрости, разлилась необъяснимая легкость. Соррет встретил ее вежливой улыбкой и столь же вежливо отказался от предложения. Жаль. Его не портили даже многочисленные шрамы и портрет определенно стал бы одним из лучших. Их разговор исчерпал себя, но уходить Астория не спешила, на ходу придумывая один вопрос за другим. Знала, что за ней наблюдают и желала позлить.       Позлить получилось. И не только волчонка.       Случайно обернувшись, Астория поймала взгляд сестры. Темнеющий, предгрозовой. Как будто она посягнула на то, что принадлежит только ей одной. Бедный Дециан еще не понял, с кем связался. Хотя…       Не-а, точно не понял.       Астория с улыбкой выслушала очередную забавную историю Соррета, позволив себе то, на что никогда не решилась бы раньше. Это все алкоголь – в словах, в воздухе, в ее голове. То, что Мерцелла разобьет их мнимое уединение оставалось лишь вопросом времени и ее благоразумия. Но где ее сестра и где благоразумие? Не на донышке ли очередного бокала? Она рассмеялась, совершенно невпопад – определенно, ее собственное стоит искать там же.       Покапризничав для вида, Астория отправилась искать родителей, но горячие руки, покрытые татуировками, перехватили ее.       – Добилась своего, да?       Астория вновь смеется.       некоторые птички рождены лишь для того, чтобы петь, глупый волчонок       Но все глупости остались в прошлом и Астории остается лишь гадать, одна ли она позволяет себе теряться в воспоминаниях, в мечтах о несбыточном.       С трудом поборов желание лечь и больше никогда не двигаться, Астория заставляет себя встать. Местные коридоры до отвращения напоминают ей о Церере – такие же тусклые, бесконечно длинные, словно она оказалась во внутренностях огромного монстра и теперь медленно превращается в один из его придатков. В бледную тень, лишенную прежней живости. Ей в любом случае не позволят пройти больше дозволенного, развернут настойчиво, но пока еще мягко. Астория знает: не обладая нужным уровнем допуска, сюда не попадет никто.       На серой стене мелькает тень, и Астория выдыхает раздраженно.       Ребенок. Детей она никогда не любила. Всегда шумные, крикливые, перетягивающие на себя внимание окружающих. Но этот, не иначе как по недоразумению оказавшийся здесь, был другим. Слишком тихим, слишком бледным. Потерянным.       Мелкий Атрау.       Астория уже не раз замечала мальчишку, Шая, и каждый раз он был один, предоставленный самому себе. Она помнит, что прежде Шай всегда прятался за матерью, смотрел на всех затравленным зверьком. Капризничал.       Но сейчас что-то неуловимо изменилось.       – Привет, – окликает она мальчишку. – Почему ты тут один?       Это не жалость, убеждает себя Астория. Всего лишь любопытство. Скука. Страх. Все, что угодно, но не жалость.        Шай недоверчиво смотрит на нее, действительно, словно дикий зверек. Шмыгая носом, произносит неуверенно:       – Потому что мама спит. Она теперь всегда спит.       Определенно, мальчишка плакал.       – Все будет хорошо. Твоя мама поправится, и мы все уедем отсюда. Обязательно вернемся домой.       Ложь. Даже себе врать приятнее, чем вот так. Но утешать она не умеет совершенно. Не умеет подбирать правильные, мягкие слова.       – Я видел. Лайс-дар заберет нас отсюда. Тебя тоже, ты хорошая.       Обычные детские мечты, но что-то в услышанном не дает ей покоя.       – А что еще ты видел? – спрашивает Астория как можно осторожнее.       – Много всего. Хорошего и плохого, – мальчишка задумывается на мгновение, кривит губы, словно вот-вот вновь расплачется. Мотает головой, – Плохого больше. Сейчас уже ничего не вижу.       Астория вспоминает рассказы сестры. Видения, влияние магнетара, физические недомогания. Все это виделось невозможным бредом, а оказалось реальностью. Если мальчишка не врет, конечно. Она с сомнением смотрит на него, желая поверить в сказку, рассказанную ребенком, потому как больше верить не во что.       – У тебя есть кошка? – интересуется Шай тем, что кажется ему сейчас более важным.       Впервые Астория отчетливо ощущает подступающий страх – не за себя, за другого. Дети не должны играть в игры взрослых.       – Есть. Ее зовут Макула. – Астория опускается на уровень детских глаз, кладет руки на худенькие плечи. – Никому больше не говори о том, что видел, слышишь? Ни-ко-му.       Шай энергично кивает и зачем-то обнимает ее.