29. О том, что все тайное становится явным.

Я просыпаюсь в холодном поту Я просыпаюсь в кошмарном бреду Как будто дом наш залило водой И что в живых остались только мы с тобой

© Nautilus Pompilius – Дыхание

      Дышать.       Коротко, резко. Заставляя себя раз за разом втягивать душный воздух сквозь сжатые зубы. Глаза давно привыкли к вечным сумеркам, царящим под землей: если где-то в шахтах и было оборудовано сносное освещение, то явно не там, где он сейчас находится.       Слух улавливает неясный шорох. Злой тягучий шепот над ухом, обещающий боль. Ее еще нет, но тело помнит. Реагирует прежде разума, мечущегося в путах кошмаров. Достраивает, воскрешает иную реальность.       Замереть. Сжаться. Усыпить бдительность, показывая, оголяя свою беззащитность.       Позволить чужим пальцам лечь на плечо, вцепиться в одежду. Позволить сполна прочувствовать свою власть. Развернуться. Рывком перехватить руку, сжав запястье. Выкрутить до той самой обещанной боли, так, чтобы пальцы чужака свело судорогой, и он понял, что жертва вовсе не так беззащитна, как кажется.       Еще немного и…       – Больно…       Испуганный шепот звучит громче крика. Отдается в ушах противным звоном.       Пальцы мгновенно разжимаются и Дециан оторопело наблюдает за происходящим со стороны. За тем, как Мерцелла рывком подается назад, прижимая пострадавшую руку к груди. Вращающийся с бешеной скоростью мир встает на место и мерзкий звон стихает. Уносит с собой оживших призраков прошлого.       Остаются только он и она.       Дрожь в знакомом голосе. Страх, разлившийся во взгляде. В воздухе.       И все, что ему остается – дышать.       Целовавшие его губы кривятся от боли. Страх тает, отступает медленно, нехотя. Стыд остается. Липкий, всепоглощающий, заставляющий чувствовать себя жалким.       – Я… – Дециан прочищает горло, пытаясь выдавить из себя хоть слово. Что-то связное. Но он столько раз просил прощения, что его обещания давно перестали что-то стоить. Обесценились.       – Все хорошо. Не переживай.       Он чувствует раздражение. Тихую злость. Не на Мерцеллу – на себя. За то, что, кажется, в очередной раз умудрился все испортить.       – Тебе не стоило оставаться на ночь.       не стоило видеть такую мою сторону       Дециан запускает руки в волосы. Тянет осточертелые рыжие пряди. Не его должны успокаивать, а он.       – Такой умный, а порой не понимаешь таких простых вещей, – Мерцелла слегка покачивает головой. Пытается улыбнуться несмотря на то, что ей должно быть больно. Он знает. – Вернусь к себе. Мне нужно переодеться.       Только сейчас Дециан понимает, что вернувшийся на свое место мир пронизан светом. Не тусклым и серым, как на Церере, но наполненным мягким утренним теплом. Предвкушением нового дня.       У него предвкушать получается только неприятности.       Убийца, пытающийся притвориться нормальным.       Он дергает головой. Жмурится до боли.       В коридоре раздается неясный шум. Голоса. И один из них принадлежит Мерцелле. Дециан невольно прислушивается, вслушивается в слова, пока взгляд рассеянно кружит по скудно обставленной каюте. Выцепляет забытую на табурете книгу. Лирика. Старое, еще прошлого века издание с пожелтевшими страницами, привычное и знакомое едва не до последней строчки. Поэзия и чудовище. Две полярности и ему почти – почти – смешно.       Но почему так… так…       …больно?       Хрупко. Словно внутри часовой механизм. Винтики и шестеренки. Тонкая стрелка, отсчитывающая не секунды – деления жизни. Двигающаяся все быстрее.       Он наклоняется за накидкой, еще ночью оказавшейся на полу, и невольно вспоминает прикосновения Мерцеллы. Сожалеет, что в каюте нет даже тусклого зеркала, потому как вид у него сейчас должен быть тот еще. Наскоро пытается пригладить волосы, зная, что его усилия плодов не принесут. Но ведь ей нравится? Точно нравится – ее глаза не умеют лгать.       А должна бояться, должна…       Пожалуй, стоит рассказать Мерцелле то, что она еще не знает. О Нарие. О причинах, по которым он вообще согласился на ее убийство. Самоубийство.       Не поймет? Не примет его слов, его попыток выжить в этом неотвратимом безумии? И к черту. Он слишком устал от тайн и того самого предвкушения боли.       Знает, что тогда к чертям отправится он сам.       Голоса за дверью становится громче. Спорят лениво и беззлобно. И он замирает, не желая нарушать чужой разговор своим появлением. Останавливается за шаг до выхода.       – И что, позволь спросить, ты хотел найти в моей каюте?       – Не поверишь, тебя, – голос Лайса. Наглый, требующий внимания. – Хотел узнать, что вы решили вчера по поводу сделки.       – Так спросил бы у брата, – обманчиво-ласковое предложение. Мягкий тон, которым обычно разговаривают с маленькими детьми. Еще немного и ласточка вспыхнет. – Уверена, он бы не отказал тебе в такой малости.       Дециан невольно чувствует причастность к происходящему. К легкому раздражению, сквозящему в ее голосе. Удивительно, что оно не переросло в страх или отвращение. Бесшумно открыв дверь он прекрасно слышит следующую фразу Лайса, столь же нелепую, как и вся ситуация.       – Слишком тихо вы спали. Для тех, кто…       Мерцелла едва не давится возмущением, жалея, что продолжила разговор, опрометчиво приняв вызов на словесную дуэль от Лайса. Придурочный волчонок.       – Завидуешь? – интересуется Дециан, изогнув лисью бровь. Склоняет голову на бок и улыбается кривой улыбкой, не предвещающей ничего хорошего.       Лайс фыркает коротко. Окидывает его рассеянным взглядом, задержавшись на шее чуть дольше. Отвернувшись, продолжает как ни в чем не бывало:       – И правда. Спрошу у Айена.       Воспользовавшись его появлением, Мерцелла молча ретируется в свою каюту и Дециан слышит щелчок запираемой двери. Вновь остается в одиночестве: Лайс направился к тренировочному отсеку, облюбованному Айеном, намереваясь привести слова в действия. Но так даже лучше – у него есть время, чтобы привести мысли в порядок. Хорошо бы и чувства, но они давно вышли из-под контроля и Дециан понимает, что увязает все глубже. Что не может – не сможет – приказать себе забыть, даже если забыть потребуется.       Касается ладонью шеи, невольно вспоминая вчерашний вечер и не сразу понимает, что что-то не так. А поняв, выдыхает недовольно – Лайс видел его клеймо, не скрытое украшением. Странно, что не стал едко комментировать, упуская прекрасную возможность для насмешки.       Пожалуй, его давно стоило свести, но Дециан хотел помнить, иметь перед глазами постоянное напоминание о прошлом, о том, кто он такой на самом деле.       Удачный эксперимент.       Или неудачный. Тут как посмотреть: удачный не стал бы ввязываться в сомнительные авантюры, рискуя жизнью. Не стал бы раз за разом разбивать себя в попытке что-то изменить. Просто жил бы.       Но ведь получилось? Пусть и не тем способом, на который он ставил, но на Сильвану скоро придут изменения. Быть может, это знак, что он может повлиять на что-то еще, пока есть такая возможность? Он не берет в расчет помощь братьям Атрау и его…       Ну же, признай это, – шепчет темнота. – Перед собой. Хотя бы в мыслях.       …его Мерцелле.         Еще немного и Дециан полностью уверится, что для нее это не каприз, но нечто большее. Забудет о том, что долгое время запрещал себе чувствовать, считая недостойным – после всего совершенного разве могло быть иначе? Знает одно – если Мерцелла исчезнет, то, что осталось от него непременно сломается. Разлетится, разольется чернотой. Концентрированной ненавистью.       И он сгорит.       Опускает веки, мысленно возвращаясь во вчерашний день. Вечер.       – Знаешь, как воспитывается верность? – плавный, певучий голос. Не слова, но течение ленивой реки, несущей свои воды к далекому морю. – Преданность семье, ближе которой нет никого? Так кажется.       Холеные пальцы невесомо прикасаются к тонкому шраму, располосовавшему лицо – недостаток, возведенный в степень красоты. Полные губы растягиваются в улыбке – предвкушающей, не затрагивающей вспыхнувший взгляд, медленно наполняющийся презрением, что до того пряталось за безукоризненной вежливостью и цветастой речью.       Дециан молчит, позволяя своему собеседнику говорить, закончить начатое. Сейчас он слушатель. Проситель, ищущий помощи. И кто знал, что помощь может оказаться взаимной?       – Знаешь. По лицу твоему вижу… Эцио, – он смеется, мелодично, выверено. Искусственно. – Когда правой рукой бьют. Долго, методично, причиняя ни с чем не сравнимую боль – во имя великой цели, естественно. А левой ласкают. Говорят, что так было нужно. Так единственно правильно. И ты готов на все ради скудных крох одобрения, которых с каждым разом становится все меньше. Но все это лирика, – фальшивый смех замирает, и улыбка становится почти безумной. – Я же хочу одного. И ты мне поможешь. И тем поможешь себе. Своим… друзьям.       В странную дружбу его собеседник не верит. Так же как и сам Дециан. Но сейчас он согласен на все и потому произносит всего одно слово:       – Хорошо.       – Вот и славно, – пальцы вновь касаются щеки и серебряные украшения на запястьях звенят, вторя словам. – Порой старые знакомства оказываются как нельзя кстати, не так ли?       Вновь вопрос, не требующий ответа. Не требующий обещаний или гарантий. Дециан предпочел бы забыть многие вещи, свидетелем, а порой и участником которых он становился. Не мог. Помнил. Помнили и другие – слишком хорошо. И потому пользовались своим знанием. А он соглашался, зная цену.       Потому что как бы Дециан не хотел обратного, он никогда не перестанет быть тем, кем являлся всегда.       Яркое саттарийское солнце полосами света и тени расчерчивает панели кухонного отсека, бликует на металлической посуде. Даже если бы Дециан озаботился графиком дежурств, то сегодняшним утром все равно оказался бы здесь, пытаясь отвлечься от происходящего, сосредоточившись на приготовлении завтрака. Атрау могут самостоятельно позаботиться о себе, но ему нравится сам процесс. Сотворение, приготовление чего-то сложного из простейших составляющих. Своего рода творчество, пусть и достаточно странное.       Дециан усмехается своим мыслям, привычным движением снимает нож с подставки. С таким подходом ему бы стихи писать. Но он никогда не возьмется за подобное, боясь того, что может выйти из-под его руки. Такое же темное, вязкое, как и то, что живет в нем.       В кулинарии темноте места не было.       В его прошлом – сполна. Он знает: то, что произошло сегодня, может повториться вновь. Как знает, пожалуй, и причины: не присутствие, но прикосновение, призванное разбудить. Счастье, что он успел остановиться. Проснуться.       А тогда, почти двадцать лет назад, проснуться не получалось. Мечталось сдохнуть, но он вновь – в который уже раз – выжил. Как сорняк.       Под землей время течет совершенно иначе и порой не ясно было – сутки прошли, или всего несколько часов. Он знал, что не все выдерживали длительное отсутствие солнца: кто-то привыкал, кто-то сходил с ума или медленно угасал. Но самым страшным здесь, в шахтах, было заболеть. Ты не мог работать и сразу переставал быть полезным. Но пока ему везло и Дециан следовал простым правилам существования.       Не смотри. Не поднимай взгляд. Покажешь свою слабость, жалость – станешь одним из тех, на ком вымещают свою злобу те, кто сильнее. Старше. Те, кто не являются бесправной рабочей силой вроде него. А если и увидел что-то, сделай вид, что тебя это не касается. Для своего же блага.       Жаль, что его везение не могло продолжаться вечно. И когда Айте, мальчишка на год младше его самого, повредил руку, он посмел даже не возмутиться, но попросить помощи. Знал, что с воспаленной раной тот долго не протянет.       – Больше всех надо, да? – мастер окинул его презрительным взглядом. Отвесил затрещину, после которой в ушах долго стоял противный звон. И ничем не помог – для него незаменимых не было.       Айте исчез через несколько дней. Его обидчик остался. Запомнил. Не упускал ни одного случая, чтобы не задеть – не только словами. Но никто ничего не видел. Не слышал. Он знал – никто не хотел становиться следующей мишенью. Терпел, пока через несколько дней все не перешло черту и что-то внутри оборвалось. Лопнуло.       Камень сам лег в детскую ладонь, оказавшись ровно по ее размеру. Черная злость, долго таящаяся внутри, вырвалась вместе с ударом, пришедшимся по виску. Руки, приложившие его о подобие стены, пусть и не сразу, но разжались и Дециан вдохнул затхлого воздуха полной грудью. Одного удара оказалось достаточно, и он еще успел удивиться. Успел взглянуть на свои дрожащие руки, руки человека, с детства познавшего смерть и впервые убившего, пусть и в попытке защитится.       А затем кто-то закричал.       Кажется, его били. Долго, с жестоким удовольствием. Он пытался улыбаться, пока не провалился в вязкое черное ничто, перестав чувствовать боль. Что-либо вообще.       Очнулся в кромешной темноте. В месте, ставшем его личным адом.       Дыхание с хрипом вырывалось из легких. Но несмотря ни на что, он дышал.       Жил – пытался жить – мечтой вновь увидеть солнце. Отомстить.       В том коротком воспоминании он вновь столкнулся с прошлым. С возвращением снов память прочной нитью разматывалась, вытаскивала на поверхность все самое неприглядное, мерзкое. То, что он всеми силами пытался забыть.       И порой Дециан сомневался, было ли в его жизни вообще что-то светлое, или оно затерялось между плохим и ужасным? Нет, конечно, оно было, но слишком размыто, рассеяно во времени.       Все, кроме Мерцеллы.       Он уже не удивляется тому, что чувствует ее присутствие, точно зная, когда она оказывается рядом. Как сейчас. Но ближе она не подходит и Дециан теряется в догадках о причине: не хочет мешать, или вспоминает момент пробуждения и свою боль?       – Завтрак будет готов примерно через полчаса, – он оборачивается, не переставая методично помешивать тихо шипящее содержимое сковороды.       Она улыбается. Так, словно ничего не случилось.       – Пахнет просто чудесно. Я подожду.       – Это вовсе не обязательно.       – Может быть, я хочу получить от тебя еще один урок, – Мерцелла привычно упряма и он вновь сдается. Почти. – Или сварить кофе. Мешаться и отвлекать не буду, обещаю.       Дециан смотрит на нее – без раздражения, пытаясь улыбнуться, отрешиться от мыслей, изводивших его до ее появления. Прекрасно понимает, что и без помощи будет отвлекаться на одно ее присутствие. Взгляд. Голос.       Но искушение слишком велико, и он позволяет себе эту слабость.       – Хорошо. Но, – Дециан выдыхает незаметно и улыбается – лукаво, вновь по-лисьему. – Кофе варю тоже я.       И это минимум, который он сейчас может предложить.       Мерцелла словно не ощущает неловкости. Ее не смущает ни прошедшая ночь, ни странное, испорченное его руками утро. Будто она уже сталкивалась раньше с подобным проявлением кошмаров.       На ней платье с длинными широкими рукавами, скрывающими руки до середины кисти. Вновь светлое, летящее. Расшитое голубым и глубоким синим. Ему нравится. Но… он слишком хорошо понимает причину выбора такого фасона. Верная своему обещанию, Мерцелла не подходит ближе. Занимает одну из свободных столешниц, так, как делала уже не раз, и, поджав ноги, наблюдает за его действиями. Молча. Но молчание ее не может длиться долго, и Мерцелла подсказывает, как будто он не справится без ее советов:       – Кофе должен быть на верхней полке. Чуть левее. Специи там же.       – Боишься, что сварить кофе я не в состоянии?       – Просто хочу помочь, – она слегка покачивает ногой, балансируя на самом краю столешницы. Морщится смешно. – Но, да. Запах той гадости был незабываем.       Дециан дергает уголком рта. Отмеряет несколько ложек молотого кофе. Не хочет оправдываться, но слова все равно звучат именно так.       – Обстоятельства не располагали для чего-то другого.       – А сейчас, значит, располагают? – она провоцирует, заставляет забыть обо всем. Маленькая капризная птичка, никогда не знавшая ужасов жизни. Не дожидаясь его ответа, Мерцелла продолжает, – добавь немного гвоздики и корицы. Потом. Совсем чуть-чуть. И сахара.       – И как я раньше обходился без твоих советов, – тянет Дециан насмешливо. Добавляет именно то, что она просила. Думает, что теперь и сам не представляет – как. И речь не о советах вовсе. О ее присутствии.       – Сама теряюсь в догадках.       Мерцелла спрыгивает со стола. Достает и крутит в руках стаканы, пока он следит за появлением пены и заканчивает приготовление основного блюда для завтрака. Один за другим стаканы опускаются на матовую столешницу, и Дециан по очереди наполняет их ароматным напитком. Мерцелла прищурившись смотрит на сжимаемый в руках стакан с кофе. Косится на него с плутоватой улыбкой. Дециан уверен, что за этим взглядом последует вопрос.       – Ты когда-нибудь делил с кем-то… – она запинается и почти – почти – смущается. Но взгляд все одно остается прежним.       – Постель? – он хмыкает, иронично приподняв бровь.       – Нет! Комнату. Быт. – Мерцелла взмахивает рукой, пытаясь подобрать слова и ее щеки слегка розовеют.       – Нет. И да. На оба вопроса.       – Иногда ты совершенно невыносим, – выдыхает Мерцелла пряча взгляд за стаканом.       – Я предполагал, что услышу совершенно другое в ответ на свои откровения.       – То, что ты не только сладкоежка, но и тот еще соня и проснулся только после того, как я больше минуты пыталась тебя разбудить? Я уже поняла, что так делать не стоит.       – Обычно все иначе, – он упрямо поджимает губы.       Короткий смешок.       – Обычно? Это не про нас.       Дециан запоздало вспоминает слова, сказанные вчера, в полусне, в момент, когда он уже не в полной мере владел своим разумом. Хочет ответить, но от дальнейшего разговора его избавляет появление вернувшихся из тренировочного отсека Атрау.       Пожалуй, этот вопрос стоит решить чуть позже, не после завтрака даже, а после встречи с Цветком. Быть может, вечером, что стало уже традицией.       Почти привычкой.       Только сейчас Дециан понимает, что впервые за долгое время чувствует себя по-настоящему отдохнувшим. И если бы не его чертово подсознание, живущее прошлым и принявшее прикосновение Мерцеллы за нечто другое, утро было бы совершенно иным.       До назначенной в полдень встречи с Цветком остается все меньше времени, и у Дециана есть еще одно незаконченное дело. Нерешенный вопрос. Ламия, ожидающая их странную компанию на своей станции. И он впервые за долгое время хочет обойтись без ее вмешательства. Хочет принадлежать себе, но не может. Но, быть может, она поделится взглядом со стороны, своими мыслями касательно их самоубийственной миссии? Не зря же ему кажется, что что-то постоянно ускользает от его внимания, не желая собираться в цельную картину.       Остается надежда на сегодняшний вечер: возможно, он принесет еще немного покоя в его жизнь. Или нет. Дециан не желает загадывать.       За час до полудня джет Килао приземляется на привычном месте. Айен выглядит уверенным в себе и своих решениях, и Дециан хочет верить, что он знает, на что идет. Впрочем, выбора ему никто не предоставил.       Мерцелла останавливает его коротким прикосновением. Шепчет прерывисто, так, чтобы слышал только он.       – Я понимаю, что не вписываюсь в твои планы. Что ты не любишь, когда что-то нарушает твои ожидания…       Не самое лучшее время и место для признаний, но Дециан отвечает.       – Если бы все мои планы ломались именно так...       Слишком мало. И он хочет рассказать, сказать ей больше – раз уж избегать его Мерцелла не собирается. Но сейчас стоит вернуться к насущным вопросам, забыть, затолкать глупые чувства поглубже на время. Забыть о собственной слабости.       И у него получается. Почти.       Душное облако сладкого цветочного аромата по-прежнему плывет над змеиным садом, над статуями, некогда бывшими людьми и лазурными крышами. Но Мерцелле, ее огненным волосам лазурь идет много больше. Странная, несвоевременная мысль, но она заставляет улыбнуться. И, последним поднимаясь по каменным ступеням вслед за Атрау и Мерцеллой, он чувствует умиротворяющее спокойствие. Ровно до того момента, пока Килао не решает заговорить. Змееныш щелкает пальцами, привлекая внимание, и серебряные браслеты звенят – совершенно как вчера.       – Помни, о чем я просил тебя… Эцио, – мягкая усмешка. Слова, произнесенные словно бы в никуда.       Об этом его имени – не имени даже, прозвище, столь же нелепом, как и все остальное в нем, знают немногие. Да и появилось оно в тщетной детской попытке забыть себя. А потом пригодилось. Осталось для особых случаев.       Он хочет ответить что-то односложное, но замечает, как напрягаются плечи идущей впереди Мерцеллы и рука под широким рукавом сжимается в кулак.       Тикающие в голове часы отсчитывают отведенное, оставшееся ему время. Но, быть может, так будет даже лучше?       Тик-так       Тик-так       Ду-рак       – Так это был ты? На Нарие?       – Я.