30. О надежде.

Возвращайся ко мне мыслями Одинокими, упрямыми, Электронными письмами Безответными, пьяными. Коридорами верности, Лабиринтами памяти, Камышовою нежностью В тихой солнечной заводи.

© Обе-Рек – Возвращайся

      Она просто ослышалась. Ошиблась.       Все это неудачная шутка. Все это не с ней. Так не бывает.       Бывает, – шепчет вернувшаяся тьма и Мерцеллу охватывает злость. Поселившаяся в ее голове иллюзорная гостья совершенно не помогает. Издевается. Раз за разом сталкивает их – уже не чужих, но все еще имеющих сотни секретов друг от друга.       Сколько его тайн она не знает? Как долго он планирует скрывать общее прошлое?       Или все дело в том, что он просто… боится?       боится боится боится       Вычурные браслеты перекатываются по смуглым запястьям, ударяются друг о друга, раздражая и без того натянутые до предела нервы.       Как давно он понял?       Голова кружится от его признания, от тяжелых ароматов благовоний и шепота, который слышен только ей. Разрозненные, разлетевшиеся ворохом цветочных лепестков мысли никак не желают облекаться в слова. Бархатистый смех звенит, вторя серебру, шепоту маленьких колокольчиков, подвешенных на тонких алых нитях. Прочных, как связь с человеком, которого Мерцелла вновь узнает с совершенно иной, новой для себя стороны. Звуки обволакивают сознание, и она с силой впивается ногтями в ладони, пытаясь очнуться, вырваться из бездонного омута. Проснуться.       Проснуться не получается.       Причиненная себе боль отрезвляет, заставляет вспомнить, где и по какой причине она находится. Вспомнить о семье. О том, что она в самом сердце змеиного логова, а чувства – болезненная слабость, которую нужно спрятать как можно дальше. Глубже. Мерцелла знает – уверена – что Дециан никуда не исчезнет. Не теперь, после всего пережитого, разделенного на двоих.       Мерцелла ловит насмешливый, лишенный малейшего намека на сочувствие взгляд Килао. Он оценивает ее – лениво, без особого интереса, будто хищник, знающий, что жертва не сбежит из расставленной ловушки. Сегодня он сопровождает их компанию до тяжелых дверей, ведущих в лишенную окон комнату со стеклянными стенами. Жестом радушного хозяина предлагает пройти внутрь и вернуться к торгам, оборванным по мановению руки его драгоценной тетушки.       Мерцелла знает – он вовсе не хозяин здесь, пусть и пытается казаться таковым. Заноза, поведением своим, своими оценивающими взглядами и намеками раздражающая не меньше, чем внешним видом и излишней слащавостью.       – Моя драгоценная тетушка надеется, что сделка принесет богатый урожай к удовольствию обеих сторон, – Килао едва-едва наклоняет голову с показной вежливостью растягивая слова.       – Не поверишь, не только она, – раздраженно отзывается Лайс. Он не знает, как вести себя здесь, в доме, полном отравленных тайн и показной роскоши, но Мерцелла полностью согласна с его резкостью.       Килао не переставая улыбаться покачивает головой, напоминая Мерцелле вырезанного из дерева болванчика, но более не произносит ничего. Исчезает, растворяется среди многочисленных залов, оставляя их в ожидании неизбежного. Вновь как просителей.       Приятный полумрак и мягкий рассеянный свет встречают Мерцеллу. Окрашенные зеленым тени ползут по каменным стенам подобно колышущимся за стеклами гигантского аквариума водорослям. Все действующие лица замерли на шахматных клетках ровно до следующего раунда разыгрываемой партии: верхушка клана и сама Айнисату терпеливо ожидали их появления, чтобы продолжить игру.       Мерцелла с трудом заталкивает воспоминания в самый дальний уголок разума, но знает, что возведенная плотина хлипка и непрочна. За последние дни она стала слишком эмоциональна и подвержена чувствам, чего никогда не замечала за собой прежде. Виновник ее смятения и сам чрезмерно бледен, но никаких других внешних проявлений его состояния Мерцелла не замечает. Но для нее этого достаточно. По крайней мере, сейчас. Вскользь она отмечает, как Айен переглядывается с Децианом и запоздало вспоминает, что за несколько минут до полета они что-то обсуждали. Что-то, напрямую относящееся к переговорам и, как она смеет надеяться, способное определить их исход.       Айнисату хлопает в ладоши, приветствуя Атрау не как гостей, но старых знакомых. Прячется под маской дружелюбия, но Мерцелла ясно видит алчный блеск во взгляде, который глава клана даже не пытается приглушить. Замершее время вновь начинает бесконечный бег, и они пытаются успеть за ним, пытаются поймать ускользающую из пальцев удачу. Но как быть, если свою Мерцелла давно отдала? Не сейчас, но гораздо, гораздо раньше.       – Надеюсь, минувшая ночь помогла принять единственно верное решение и уже сегодня мы насладимся плодами союза к обоюдной выгоде.       Обменявшись вежливыми, ничего не значащими приветственными фразами, присутствующие занимают свои места и Айнисату начинает разговор с тех же слов, которыми была завершена вчерашняя встреча. Она уверена, что просители согласятся с условиями, выставленными кланом в обмен на свою помощь. Но у Айена свое мнение на этот счет, и он не желает придерживаться ведомой позиции, плетя изящное кружево слов. Мерцелла уверена, что виной тому нечто, предложенное Децианом. Как и Лайс ощущает себя бесполезным ребенком, неразыгранной картой, оставленной на самый крайний случай. И в то же время чувствует странное облегчение от того, что сегодня эта участь ее миновала.       – Мы готовы предложить вам один из кораблей нашего флота вместе с отрядом обученных и верных слову людей. И в качестве жеста добрых намерений поможем составить жизнеспособный план по освобождению дорогих вашим сердцам людей, – речь Айнисату подобна перекатывающимся с тихим, неотвратимым шелестом камешкам, что предшествуют сходу горного оползня. – Но ввязываясь в сделку столь сомнительную мы рискуем и потому отказываться от первоначальных условий Цветок не намерен. Столь откровенный вызов против имперской власти не входит в круг интересов клана. И дальнейшее обсуждение гарантий я вижу нецелесообразным.       Сидящий рядом с Мерцеллой Лайс тихо цокает – клан бросает вызов империи одним своим существованием. Торговля оружием и разумными существами на черном рынке вещи не менее сомнительного свойства. Но в отличие от самой Мерцеллы волчонок действия клана не порицает. Лишь показное двуличие.       Сузив глаза, Айнисату ждет ответного хода. Согласия с кабальным договором.       Но его не следует.       – Мы благодарим клан за проявленное участие, но согласиться с озвученными условиями при всем уважении не можем, – голос Айена звучит ровно, но за внешним спокойствием скрывается тихая злость. Определенно, ему совершенно не требуется чья-то помощь с продумыванием стратегии. Лишь предложенный ранее корабль и люди, которые будут подчиняться именно ему, а не следовать интересам клана.       – Вот как? – в голосе Айнисату проскальзывает легкое сомнение. Словно она удивлена тому, что законная добыча позволила себе спорить и проявлять несогласие, оспаривая ее слова.       – Но мы все еще можем предложить то, в чем присутствует необходимость лично для вас, госпожа Айнисату, – Айен слегка приподнимает бровь, позволяя своей речи стать на гран насмешливей, но границы вежливости его слова не пересекают. – То, что сможет укрепить власть Цветка в девятнадцатом секторе, вашу власть.       Лайс тихо хмыкает. Быстро обводит посерьезневшим взглядом всех присутствующих, не скрывая удовольствия от происходящего. И своего непосредственного в нем участия.       – Считайте, что смогли меня заинтересовать. Но я – мы все, – Айнисату обводит рукой присутствующих, – желаем подробностей. И гарантий, разумеется.       – Разве может быть иначе? – удивление, столь же показное, как и змеиная благосклонность. – Мы готовы поделиться с вами одной из разработок, не имеющих действующих аналогов на пределах Шатрийской империи. Нейротехнологией, способной гарантировать абсолютную верность определенных людей в определенных обстоятельствах. Верность не каждому, но именно вам.       Сомнения на лице Айнисату уступают место холодному расчету, и она кивает, несмотря на недовольство, осторожно высказываемое частью присутствующих: люди не видят практической пользы в неизвестных, неопробованных технологиях. Айнисату же думает иначе и в том, что она согласиться с предложенным, нет сомнений. Но все еще есть место торгу.       – Не боитесь, что станете первым, на ком будет испробована предложенная вами технология?       – Вы бы не стали поступать столь опрометчиво, – отвечает Айен, выдержав ее прямой острый взгляд. – Красота сада должна оставаться неприкосновенной.       – И правда, сделка должна приносить плоды к обоюдному удовольствию сторон, – вновь повторяет Айнисату и слова-камешки падают одно за другим. – Но для начала стоит убедиться в реальности предложенного вами… товара.       – Это не товар, – качнув головой резко замечает Айен. – А уникальная возможность, которая никогда не получит широкого распространения. И мы готовы предоставить вам разработку, как только обговорим сроки и остальные, менее значительные детали сделки. От своих слов я отказываться не намерен.       – Все мы знаем, чего стоит слово дома Атрау. Мы согласны с озвученными условиями.       Айнисату пресекает возможные разногласия среди присутствующих. Хищный взгляд темнеет: она просчитывает возможную выгоду и Мерцелла понимает, что ей всегда будет мало, как и говорил вчера Дециан. И теперь не может не согласиться с ним – когда-нибудь клан получит больше, чем сможет удержать. Когда-нибудь…       Айен позволяет себе улыбнуться. Предлагает скрепить договор не только устными обещаниями, но и зафиксировать сказанное на свитке. Ну, конечно. Сама Мерцелла тоже не желает доверять судьбы близких только сотрясающим воздух пустым словам.       verba volant, scripta manent       Мерцелла с нетерпением, считая минуты, ожидает, когда с формальностями будет закончено и они смогут вернуться на гиперлайнер. Не сомневается, что Лайс думает примерно о том же. А потом в мыслях что-то щелкает, и она вспоминает слова Дециана о том, что он не просто любовался вечерним Гуа-Римом, но и встречался с кем-то. Мерцелла поджимает губы, только теперь догадываясь, с кем именно. Только теперь понимая, от кого Айен узнал, перед чем Айнисату не устоит, откажется от предыдущих притязаний. Понимая, кто обращался к Ламии ради обещанных клану нейротехнологий. И не знает, восхищаться ей или злиться таким положением вещей. Но если она и зла сейчас, то совсем по иной причине.       Неужели Дециан причастен к случившемуся на Нарие? Сколько человек тогда погибло? Она не знает точного числа, да и не стремилась никогда запоминать факты столь страшные, желая раз и навсегда распрощаться со своим кошмаром. Теперь, зная малую часть его прошлого, Мерцелла уверена, что Дециан не был случайным свидетелем и его участие в рукотворной катастрофе очевидно. Но в качестве кого? Неужели он еще тогда планировал убить ее?       Мысль бредовая, но Мерцелла никак не может отделаться от нее. Наверное, сейчас она несправедлива к Дециану и им – в очередной раз – стоит поговорить откровенно. Попытаться. Возведенная стена, за которой он прячет себя настоящего, свои желания и потребности – обычные, человеческие, слишком прочна. Мерцелла не желает, чтобы она становилась еще выше. Хочет встряхнуть его, так, чтобы Дециан понял – она не боится ни его тайн, ни его правды. И не исчезнет.       Она помнит его слова – почти признание. Тихое, произнесенное в полусне. В момент, когда маски становятся не важны и можно разрешить себе слабость. Попытку довериться, признаться в том, что она тоже нужна ему. Именно она.       Но многочисленные тайны и секреты, ему не принадлежащие… Мерцелла летит в кроличью нору. Летит, и не может остановиться, пока не достигнет самого дна. Но пусть так. Она согласна на это падение.       И едва не падает совершенно не метафорически, когда Айнисату предлагает остаться на ужин в честь успешного заключения сделки и Айен соглашается не раздумывая.       – Опасается, что Айнисату оскорбится его отказом, – хмыкает Лайс, вновь идущий рядом с Мерцеллой. Как и она, не спешит доверять царящему здесь обманчивому спокойствию. Не желает оставлять ее в одиночестве.       – Нарушать договоренности не станет, но все, что можно трактовать двояко, использует на свое усмотрение?       – Именно так. Но что-то ты совсем неважно выглядишь, подруга.       – Все нормально, – пытается успокоить его Мерцелла, но Лайс словам не доверяет и потому весь путь до ведущего на нижний этаж лифта не выпускает ее из поля зрения.       И все это становится для Мерцеллы одним большим испытанием. Бесконечный лабиринт из коридоров и залов продолжается в подземной части здания, и она дрожащими губами ловит густой, насыщенный сладким дымом воздух. Она не под землей, не под толщей снега, она жива и живой останется. Но дышать становится все труднее, стены сжимаются, давят на нее, погребая в воспоминаниях, разбуженных неосторожными словами.       Впереди мелькает знакомая рыжая макушка и Мерцелла помнит, знает – он не остановится, не спросит ее о самочувствии. Не сейчас и не здесь. Для лишенного громкого имени Дециана пропасть между ними видится еще большей, чем для нее. Мерцелла машинально переставляет ноги, не замечая ничего вокруг. Лишь сумерки, вечные сумерки и шепот, голоса – не теней, но живых, из плоти и крови, людей. Они возлежат на низеньких диванчиках, потягивая напитки из прозрачных бокалов, смеются, оценивающими взглядами провожают прелести девушек, одетых столь откровенно, что простора для фантазии не остается вовсе. Изучают гостей Айнисату. Саму Мерцеллу. Сизый дым поднимается от металлических курильниц, затягивает пространство тонкой пеленой, сквозь которую слышна музыка, вибрацией проходящая по телу. И ей становится мерзко до тошноты от сочетания звуков и запахов, от нехватки свежего воздуха, атмосферы вседозволенности и отсутствия запретов.       Как почетным гостям Атрау отводят место за столом самой Айнисату. Глава клана с показной ленцой потягивает темную жидкость из бокала, не имеющую ничего общего ни с кофе, ни с дымным элем. Пытается втянуть в непринужденную беседу братьев, но Лайс предпочитает отдавать должное местной кухне, а не вступать в пространные рассуждения, оставляя разговоры Айену. Только сейчас Мерцелла понимает, что Дециан отсутствует. Нет его и за соседними столиками, и Мерцелла надеется, что он под благовидным предлогом покинул подземный этаж. Но какая-то ее часть знает, что это не так и Дециан все еще где-то здесь. Но не с ними.       Мерцелла улыбается, отвечает односложно, когда того требует вежливость. И, пряча руки под украшенной мозаикой столешницей, впивается ногтями в ладони, пытаясь болью привести себя в чувство. Музыка отдается в висках, и улыбка становится натянутой, кукольной. Неужели весь этот путь пройден только для того, чтобы ей стало дурно в змеином логове?       Но стоит только на мгновение прикрыть глаза…       Клубы дыма видятся хлопьями снега. Еще немного и падающие на кожу снежинки перестанут таять, и она останется в этой расщелине навсегда, вместе с подвернувшей ногу Танаис. Навсегда – это долго. Это значит, что больше не будет ни родителей, ни сестры, ни Мейо. Она пытается позвать подругу, но Ниса молчит и кажется спящей, но Мерцелла помнит – спать нельзя и потому пытается разбудить ее. Вместо слов из горла вырывается сдавленный сип, а Ниса продолжает спать. Но все еще дышит и сейчас это главное.       После нескольких бесплодных попыток Мерцелла больше не пытается выбраться: пусть она и ласточка, но взлететь не сможет. Да и освободившись из снежного плена все равно останется беспомощной – даже если с джетом ничего не случилось, управлять им она все одно не умеет. Разве что послать сигнал о помощи…       Интересно, больно ли умирать? – думает Мерцелла.       Мысли становятся такими же неповоротливыми, сонными, как и она сама. Как замерзшие конечности, которые она почти не чувствует. Пытается считать, но проверенный способ подводит, и она сбивается на привычном, самом простом способе отвлечься от неизбежного. Она знает – уверена – что до завтра их никто не хватится, а завтра… завтра будет слишком поздно. Вспоминает старый, стершийся из памяти мира язык, который начала учить когда-то и немеющими губами произносит слова. Фразы. Вспоминает одну из последних прочитанных, вытверженных. Повторяет раз за разом, как мантру, как молитву – не далекому божеству, но неизбежной судьбе.       пока дышу, надеюсь       Снег стихает и на чернильном небе загораются далекие звезды. Падают, срываясь с небосвода. Умирают, без следа сгорая в атмосфере Нарие. Так близко, стоит лишь протянуть руку. Интересно, может ли она считать себя звездой? Она ведь тоже сгорит. Останется здесь. Но пока еще живет. Дышит.       Мерцелла устало опускает веки, но, борясь с коварным сном, вновь открывает глаза. Звезд больше нет, и она дергается испуганно, пытается отползти от темноты, возникшей над головой. Темнота оживает, склоняется ниже. Обретает форму и голос – такой же хриплый, сорванный, как и ее собственный. И, заметив движение, выдыхает судорожно, облегченно.       Если чудеса случаются, то отныне она верит в них. В свою удачу. В то, что их с Нисой все же искали и нашли. Мерцелла ломким сиплым шепотом просит вытащить подругу, и темнота кивает согласно, вновь открывая вид на умирающие звезды.       – Я вернусь, – хрипит незнакомец, прижимая к груди безвольное тело Нисы, так и не пришедшей в сознание. Мерцелле достается бесконечное ожидание.       Ее поглощает страх быть забытой, оставленной здесь. Расползается по телу и угасающему сознанию вместе с холодом. Прошедшие минуты кажутся вечностью, тянутся одна за другой, а незнакомец все не возвращается. Быть может, ему достаточно одной спасенной души? Быть может с ним… с Нисой что-то случилось? Мысли одна злее другой кусают ее и Мерцелла чувствует влагу в уголках глаз. Сквозь замерзающие на щеках слезы слышит голос, кажущийся сейчас самым драгоценным.       – Я же обещал вернуться за вами. Не нужно плакать.       Она улыбается безумной улыбкой спасенного. Шепчет что-то, не отдавая себе отчета в том, что именно произносит. Падает, проваливаясь в беспамятство. В чернильное ничто, где есть только звезды и она. Темнота, обещающая вернуться за ней.       все будет хорошо       Тогда было, несмотря на то что после проведенного во льдах вечера Мерцелла провела в постели почти месяц. Радовалась жизни несмотря ни на что. Знавший лишь часть правды отец не стал читать нотации, но порцию заслуженных упреков о пренебрежении собственной безопасностью она получила. Даже Мейо был совершенно не похож на себя прежнего. Какое-то время.       Но все это растворилось в прошлом – с ней остался лишь страх, воспоминания, оживающие каждый раз, как она обращалась к ним. Или не обращалась, но жизнь сама подсовывала фрагменты случившегося, пряча их в словах, окружении, людях. В людях особенно.       Все дело в одном конкретном человеке, и она не понимает, погубит он ее или же погибнет сам, пытаясь спасти. Она бы не хотела, но знает, что долго и счастливо бывает только в сказках. Цепляется за связавшее их предсказание. Но оно обещало лишь встречу, а все, что последует дальше зависит от них самих.       И сейчас ей плохо от какофонии ритмичных звуков, запахов и собственных воспоминаний. От сальных взглядов, извивающихся в танце обнаженных тел и прозрачных намеков в словах и жестах хозяев банкета, и его – ее спасительного якоря – нет поблизости. Мерцелла хотела бы уйти, исчезнуть вслед за Децианом, но клятые правила заставляют сидеть и вежливо улыбаться. Правила и страх – оступишься, ошибешься и клан расторгнет сделку, посчитав себя оскорбленным.       От алкоголя она благоразумно отказывается: Мерцелла не уверена, что здесь подают именно алкоголь, а не что-то, соответствующее общему настроению, раскрепощенному, наполненному явным вожделением и тонким флером порочной вседозволенности. Чувствует себя не ласточкой, но белой вороной. Внутри нарастает отвращение к происходящему, к тому, что придется сотрудничать с подобными людьми ради собственных целей. Но Мерцелла помнит, что цель важнее всего и цепляется за нее, за мысли о семье, за мысли о том, что через несколько часов сможет отдохнуть. Впрочем, нет. Сначала разговор, который она ждет с не меньшим предвкушением, зная наверняка, что теперь – по собственной воле – Дециан больше не исчезнет. Чертов банкет не в счет.       Айнисату отмечает смятенное состояние Мерцеллы, наслаждаясь ее реакцией на происходящее. Беспомощностью. Тем, что птичка из центра оказалась совершенно не готова к подобному. Оказалась самой слабой. И когда Мерцелла понимает, что еще немного и она просто отключится здесь, Айнисату властным жестом подзывает одну из девушек. С ее маленького лица не сходит снисходительная улыбка: это всего лишь одолжение для слабой духом гостьи.       Молчаливая служанка провожает Мерцеллу до уборной, и она остервенело трет лицо руками. Плещет на кожу ледяной водой, пытаясь смыть, стереть воображаемую грязь и липкие ароматы, насквозь пропитавшие волосы и одежду. Несколько минут стоит, привалившись к приятно холодящему тело мрамору, украшающему стены. Закрыв глаза считает вдохи и выдохи. Пытается оттянуть неизбежное возвращение в подземную залу.       Ее проводница уже исчезла, но Мерцелла совершенно не против: дорогу обратно она запомнила прекрасно. Громкая музыка слышна даже здесь, чувствуется пульсацией на кончиках пальцев, отдающейся в груди вибрацией. Но музыка дополняется, продолжается в шорохах и тихом шепоте. Мерцелла замирает, проверяя – не показалось ли ей?       Ничуть.       Более того, скрывающиеся в тенях голоса знакомы ей слишком хорошо. Особенно один. Мягкий, текучий словно вода.       Второй знаком не меньше – насмешливый, тягуче-ленивый.       Мерцелла вспоминает брошенные Килао слова, показавшиеся угрозой. Вспоминает заключенную сделку, понимая, что без его участия она не состоялась бы. Но какой резон ему помогать, выступая против своей тетушки?       Предатель, – шелестят скользящие по стенам и каменным плитам пола тени. – Все вы предатели.       Также, как и украшающие прекрасный сад статуи, некогда бывшие живыми людьми, но ставшие мертвым камнем.       Музыка заглушает шелест одежды и Мерцелла осторожно, стараясь не издавать лишних звуков, приникает к стене. Вслушивается в торопливую беседу, пытаясь понять, что связывает их – столь разных, чтобы они вообще могли найти общий язык. Сделка? Нечто большее? Или они старые знакомые, судя по тому, как Килао назвал Циана? Ее Циана…       Она может только надеяться на то, что ее присутствие останется незамеченным, а изменчивая тень сольется с десятками других, потеряется, позволив узнать чужие секреты. На то, что Айнисату не решит, что гостья отсутствует непозволительно долго.       – Даже не сомневался, что она попадется в расставленную среди цветущих деревьев ловушку. Все оказалось слишком скучно, – тихий самодовольный смешок на мгновение разрезает шепот, и Килао вновь понижает голос. – Но, надеюсь, ты не забыл о второй моей просьбе?       Мерцелла не слышит ответ, полагая, что он ограничился простым жестом согласия. Но просьба? Почему она снова ничего не знает?       – Искушение абсолютной властью всегда слишком велико. Но просто? Эти слова стоит говорить лишь когда все закончится.       – Когда все закончится их некому будет произнести. Разве только ей. Перед тем, как навсегда забыть о Саттари и прошлой жизни, – Килао медлит, словно следующие слова даются ему с трудом. – Мне нужен доступ к одному из прототипов.       – Я помню.       В соседнем, ведущем к лифту коридоре раздаются шаги и громкий смех. Мерцелла замирает, боясь оказаться обнаруженной. Задерживает дыхание, кажущееся слишком громким. Но прошедшая мимо пара изрядно перебрала местного дурмана и не замечает чужого присутствия. Дождавшись, пока люди клана свернут к одному из переходов, Мерцелла судорожно втягивает воздух. Совершенно не слышит чужих крадущихся шагов и едва не подпрыгивает от раздавшегося над ухом голоса.       – У нас гости, – тихо произносит змееныш. Уточняет насмешливо, кивая своему собеседнику. – У тебя.       Мерцелла пытается отодвинуться от Килао как можно дальше несмотря на не к месту разбуженное любопытство. Дергается, прижимаясь к стене всем телом, и, наконец, встречается взглядом с причиной своих волнений. Дециан не выглядит удивленным, но она чувствует его раздражение и осязаемую тревогу. И причина ее не в том, что она подслушала разговор, а в том, какой проблемой могут обернуться чужие тайны. Шаг. И еще один. Он останавливается совсем рядом и Килао фыркает. Почти презрительно. Отталкивается раскрытой ладонью от стены.       – Надеюсь хрупкие ростки доверия не будут растоптаны?       – Нет, – Мерцелла заставляет себя процедить короткий ответ.       Килао не верит ей, но кивает. Отступает прочь, исчезая в смежном коридоре. Оставляет их наедине. Но уединение здесь, в змеином доме, не более чем иллюзия. Видимость. И Мерцелла понимает это со всей ясностью. Понимает, что сейчас не время для вопросов, но слова сами срываются с языка. Тихие, исполненные обиды и злого беспокойства. Вновь не за себя.       И как же это безмерно глупо.       – Что ты обещал ему? Ламии? Вновь чью-то жизнь?       Она не приближается, боясь, что не выдержит и голос сорвется, а слова превратятся в обвинение. Ранят еще больнее. Острее.       А этого Мерцелла не желает совершенно.       – Если только свою. Такой ответ подойдет?       Дециан не улыбается совершенно. Прячет, отводит взгляд, не желая делиться своими тайнами. Едва ли его секреты безопасны, особенно произнесенные здесь, среди теней.       – Нет. Совершенно. Что я буду делать, если с тобой что-то случится?       – Жить? Долго, и по возможности счастливо, – он выдыхает коротко, позволяя себе усмешку, но Мерцелла видит, как напряжено его лицо.       – Какой же ты… – она резко, не отдавая себе отчета, взмахивает рукой. Толкает его в грудь.        – Идиот? Придурок? – его слова не менее едкие, злые. Но злость эта обращена вовсе не на нее. Мерцелла замирает, раздираемая противоречивыми чувствами. Ее рука тоже. – Ну же, бей.       Он кажется опасным, таким же, как и все здесь, в тусклом свете подземного этажа, среди дымных ароматов и дикой музыки, но все еще остается тем, кто позволил ей увидеть себя настоящего, свою беззащитность и ранимость. Свою боль и надежду, сам факт которой упрямо отрицает.       Свою душу.       Если слишком долго тянуть струну, пытаясь добиться идеального звучания, однажды она оборвется в самый неподходящий момент.       – Нет, – качает головой Мерцелла, впиваясь в него взглядом. Опустившаяся на его плечо рука машинально сминает ткань, не желая отпускать. – И я не знаю, чего хочу сейчас больше. Встряхнуть тебя, или…       – Или? – выдыхает Дециан. Наклоняется ближе. Ниже. Так, что она чувствует горячее дыхание на коже, пьянящую свежесть своего моря. И его взгляд, здесь, среди полумрака, кажется совсем темным. Обжигающим. Наконец, он улыбается, впервые за вечер, а затем мягко, нехотя отстраняется. – Пора возвращаться. Но могу я узнать, как ты вообще здесь оказалась?       – Одна из девушек показала, где можно освежиться, – Мерцелла не желает признаваться в своей слабости, в том, что ей было дурно. Но он, кажется, понимает это и без ее слов.       – И, конечно же, не сопроводила обратно в зал, – в тихом голосе сквозит легкое недовольство. – Стоило догадаться.       – О чем? – шепчет Мерцелла.       – О том, что Атрау не стоило оставлять тебя одну. Здесь… слишком опасно.       Мерцелла хмыкает. Разбуженные, совершенно неуместные здесь желания не спешат исчезать. Она пытается убедить себя, что во всем виновата музыка, атмосфера вседозволенности и терпкой опасности. Все что угодно, но никак не его присутствие. Голос. Взгляд.       Врать себе получается все сложнее.       Врать, видя отражение собственных чувств в медовом взгляде не получается вовсе.       Каждый шаг приближает ее к возвращению в главную залу, наполненную отдыхающими и Мерцелла как может пытается это возвращение оттянуть. Замедляется, и в ответ на недоуменный взгляд произносит то, что жжет ее изнутри последние часы.       – Помнишь, ты обещал вернуться за мной? – он приподнимает бровь, не помнимая, о каком обещании идет речь и Мерцелла продолжает. – На Нарие. Ты же оказался там не случайно?       – Не случайно, – отзывается Дециан, морщится, словно не желая вспоминать прошлое. Уголок его рта дергается нервно. – Я причастен к произошедшему. И то, что пытался найти выживших, меня совершенно не оправдывает. Ты… в праве ненавидеть меня за то, что тебе пришлось пережить тогда… И сейчас.       В ее голове крутится юркая мысль – кого же он спасал пару месяцев назад, раз согласился на то, в чем до сих пор обвиняет себя? Такое невозможно простить, но вот понять… Мерцелла помнит то, что показал ей Поток. Или тьма? И помнит слишком ярко – они умерли бы вместе.       Но все еще живы.       И она качает головой:       – Не ненавижу.       люблю       Осознание. Звонкое. Вытесняющее все остальные мысли.       И она чувствует легкость – от того, что наконец призналась себе. Но от мысли до слова слишком большая пропасть и Мерцелла медлит, не желая падать в одиночестве. И медлит не одна она. Дециан смотрит на нее, словно чувствуя то, что поселилось в ее мыслях.       – Если… Если человек обретет надежду, он уже не захочет, не сможет уйти. Не сможет делать вид, что ничего не чувствует.       Мерцелла замечает, что Дециан прячет руки за спиной – так, как прятала недавно она сама. Еще немного и начнет нервно покусывать губы, вкус которых она хочет испробовать вновь. Улыбается. И правда – не время.       – Тогда не теряй ее как можно дольше. Никогда, – она коварно ухмыляется. – Но ты все еще должен мне разговор. Не только разговор.       – Хорошо, – шепотом выдыхает Дециан и замедляется, пропуская ее вперед.       О том, что они встретились в сумрачных коридорах несколько минут назад, знать не должен никто. Только Килао. Но что-то подсказывает Мерцелле, что он не станет рассказывать о встрече ни своей тетушке, ни кому-то другому.       Оставшаяся часть банкета вновь проходит мимо нее, но уже по другой причине. Мерцелла все же делает несколько глотков из бокала, пытаясь скрыть свое состояние алкоголем. Она помнит слова Айена, не желающего говорить о сделке в подобной атмосфере и понимающую улыбку Айнисату. Лайса, смело дегустирующего местные напитки и деликатесы. Вернувшегося к их столику Дециана, который в сторону алкоголя даже не смотрел, оставаясь собранным, словно недавнего разговора и не было вовсе.       Но он был и были его слова. О ненависти. Надежде. О том, что она – его надежда.       Наверное, это должно льстить ей, но Мерцелла чувствует лишь всепоглощающую нежность и необходимость быть как можно дальше отсюда.       Наконец Айен находит благовидный предлог для того, чтобы покинуть обитель порока, в которую к вечеру превратился змеиный дом. Доносящиеся из альковов шепотки и тихие беседы сменяются игривым смехом и томными стонами. Не отличавшиеся скромностью танцы становятся все откровеннее. Смуглые гладкие тела. Прозрачные летящие ткани. Запах вседозволенности. Похоти.       – Жаль, что вы не захотели остаться и по достоинству оценить наши развлечения.       Айену не жаль совершенно.       Айнисату провожает их с неизменной тонкой улыбкой, задерживает взгляд на Мерцелле на несколько мгновений дольше, чем на остальных гостях. В неверном свете Мерцелле чудится тень удивления в прищуренных глазах. Но Айнисату замолкает и ей остается только гадать о причинах подобного внимания.       После змеиного логова гиперлайнер ощущается чем-то привычным, знакомым. Не домом, но временным пристанищем. Она уже не удивляется ворчанию Лайса, рассуждающего о чертовых цветочниках: он рад, что ситуация со сделкой разрешилась в их пользу и, пожалуй, только и ждал возможности высказать вслух все, что думает о сегодняшнем вечере. Сама Мерцелла желает возобновить неоконченный разговор – до отлета с Саттари еще осталась пара часов.       – Никогда в своем уме не согласился бы на сделку с этими цветочными змеями, – завершает Лайс свое пространное рассуждение о том, где и как он желал бы видеть весь клан.       – Разочарую, – хмыкает Айен. – Ничего еще не закончилось. Увы.       – Увы? – у входа в гиперлайнер раздается незнакомый, чуть хриплый женский голос. – Мне здесь не рады? Или мой придурочный братец, как всегда, забыл сообщить о главном?       Айен тихо вздыхает, потирая переносицу. Словно уже знает, кто она и по какой причине здесь оказалась.       – Кайла Ги-Нана.       – Просто Кайла, – поправляет девушка, изучая их удивленные лица.       Яркая. С короткими черными волосами, резкими чертами лица и насмешливым взглядом. В темном, не сковывающем движения костюме, к поясу которого приторочено оружие.       – Че-е-ерт, – тянет Лайс, переглядываясь с Мерцеллой.       И не сказать бы, что Мерцелла с ним не согласна: ее планы на вечер лопаются с оглушающим треском.