32. О нерассказанных сказках.

Впереди темно и страшно,

Я сильней своей тревоги.

Я могу, я выну сердце,

Чтобы осветить дороги.

Я последний или первый?

Я герой или убийца?

Что скрывают мои лица?

Кто я без тебя?

© Tokio – Кто я без тебя

      Разветвленная сеть подземных переходов напоминает паутину со сложным, запутанным рисунком. Широкие коридоры. Залы с высокими сводчатыми потолками. Винтовые лестницы, ведущие к нижним ярусам; дребезжащие лифты, поднимающиеся к алым вершинам. На месте старой обсерватории гуляет обезумевший от одиночества ветер, рассыпающийся на песчаные бури.       Сейчас их сумасшедшей компании не нужно ни подниматься выше, ни спускаться к замершему сердцу древнего города, погребенного в пыли времен. Лишь выйти к ровной, спрятанной среди гор площадке.       Если бы Дециан верил в высшие силы, то сейчас наверняка бы молился. Истово.       Но он верит лишь в воздаяние. Искупление.       Шуршащий под подошвами белый песок медленно алеет от мелкой каменной крошки. Изъязвленный ржавчиной металл скрипит, не желая поддаваться его рукам. Он чертыхается, и Лайс скалится насмешливо, с силой дергает заклинившую дверь и та распахивается с протяжным стоном. Резкое, долгое эхо перекатывается по стенам, сплетенным из металла, камня и стекла. Айно полон загадок. Гудения застоявшегося воздуха от случайных сквозняков. Света – даже под землей. Город мертв не первое столетие, но хитрая система зеркал работает исправно.       Бесконечная борьба за власть и передел влияния между домами превратили Херше в выжженную, малопригодную для жизни пустыню. Люди всегда проявляли изощренную жестокость, применяли самые грязные методы в погоне за тем, что считали своим по праву. Разрушали, желая обладать. И Херше заполнили руины городов-призраков, подобных Айно.       Но жизнь сохранилась. Контрабандисты. Изгои. Черный рынок. Планета стала узлом невидимой сети, раскинувшейся на периферии Шатрийской империи.       Местом встречи для таких, как он.       Он нервно дергает головой. Слишком жарко. Костюм облегает тело второй, плотной кожей. Маска, от которой он успел отвыкнуть, мешает. Странно. Дециан считал, что рогатая личина давно стала с ним единым целым, но сейчас она ощущается чем-то инородным. Лишним.       Но внизу станет легче. Должно.       Коридор становится уже. Ниже. Стены давят, заставляя вдыхать сухой воздух чаще. На счастье, он уже не раз был здесь и из природного любопытства изучил не только осколки древней красоты, но и расположение выходов, лестниц и шахт. Просто на всякий случай.       – Все запомнил? – Дециан еще раз окидывает волчонка взглядом. – Обратный путь, число поворотов? От этой галереи до гиперлайнера можно добраться за пятнадцать минут. Десять, если постараться.       – Не тупой, – цокает Лайс. Хрустит костяшками пальцев, изучая его равнодушную маску. – Не нуди.       Дециан переводит взгляд на Мерцеллу. Хрупкую, бледную в приглушенном подземном свете. Почти призрачную. Упрямо сжатые губы, мечущийся в тихой панике взгляд.       ласточке здесь не место       – Все хорошо, – шепчет Мерцелла, почувствовав его тревогу. Дециану остается только кивнуть.       До выхода на малую посадочную площадку несколько шагов, последняя возможность передумать. Остановиться. Дециан прекрасно понимает, что полученная на собрании информация не даст никаких козырей, тем более Атрау все для себя решил. Все, что он – они – услышат лишь подтвердит или опровергнет сложившуюся картину.       Для себя он полагает первое.       Безумие? Возможно.       Но Дециан чертовски устал от бездействия, от затянувшейся игры в прятки, которая рано или поздно закончится – не в его пользу. И лучше рано, пока она не привязалась к смертнику окончательно. Пока он не забыл, ради чего все это. Пока жива его надежда.       Монотонный шум двигателей нарастает, заполняет пространство и на несколько секунд Дециан полностью теряет слух. Поднявшееся облако каменной пыли скрывает приземлившийся корабль. Небольшой, полный изящества плавных линий. Он уже видел его раньше. Неоднократно.       Короткие тени не спасают от солнца и оглушительной жары, от ощущения, что он добровольно входит в расставленную специально для него ловушку. Алая песчаная дымка рассеивается и по трапу спускается знакомая фигура. Следом новичок, которого Дециан не видел прежде. Черные одежды. Маски. Порядковые номера вместо имен. Его информатор оказался на удивление точен. Но если вспомнить, что он запросил за оказанное содействие, за свою мнимую помощь…       Еще немного и его стошнит.       – Повезло, – довольно склабится Лайс, неотрывно наблюдая за приближающимися темными силуэтами. Обхватывает клинок поудобнее. Отодвигает Мерцеллу за спину.       Дециан кивает отступившему в сторону волчонку, и время начинает обратный отсчет.       Спуститься на несколько ступеней вниз. Привлечь внимание. Задать вопрос, словно это обыденная встреча. Словно они его добрые знакомые, а он вовсе не предатель.       Короткая беседа ни о чем. Ожидания. Планы. Прошедшие и будущие миссии. Собрание на Херше, устроенное для ближнего круга и нескольких новобранцев.       Минута. Вторая.       Их беседа слишком гладка. Слишком дружелюбна. Словно он не исчезал на месяц, не проваливал одно задание за другим. Но Лайс его сомнениям развиться не позволяет, смертоносной тенью слетает со ступеней. Быстро. Четко.       Его привыкшее к драке тело действует прежде мысли.       Удар под колено. Едва зажившая рана на бедре пульсирует болью, и он цедит ругательство сквозь зубы. Секундное замешательство проходит, противник выхватывает клинок из ножен. Слишком медленно и Дециан уворачивается, ловит странно тонкое запястье. Выворачивает до хруста. Новый пинок. Тихий стон из-под маски. Он усиливает нажим и клинок выскальзывает из ослабевших пальцев.       – Предатель, – шипит безликая маска. Упрямо вырывается из цепкой хватки.       Тщетно. Новый удар отправляет алебастр в красную пыль. Разум медленно заполняют мысли, мешают дышать. Дециан наклоняется. Прикладывает два пальца к обнаженной полоске светлой кожи на шее перед тем, как подхватить обмякшее тело.       Лайс не церемонится совершенно – ему нет разницы, умрет мятежник от его рук, или останется жив. Для него все предельно просто. Враг заслуживает только одного. Смерти.       Вернувшись под своды коридора, Дециан изучает лицо потерявшего сознание мятежника. Юноша. Едва старше его самого в год, когда он впервые оказался на собрании Детей Гидры. Одна система породила другую, не менее страшную в своей беспощадности.       Он оборачивается.       Ясно видит в серых глазах тень страха.       это все еще я, ласточка       то чудовище, что было во мне всегда       Счастье, что сейчас она не говорит ни слова.       А потом он вспоминает Нарие. Снежный плен и ее тихую панику.       Какой же он чертов придурок, раз не предупредил, что собрание пройдет в подземелье!       – Сойдет за подростка, – констатирует через несколько минут Лайс новый образ Мерцеллы.       Дециан вздыхает. Накидывает плащ на хрупкие девичьи плечи. Кучка самоубийц, не иначе.       – Слишком много времени потрачено, к началу уже не успеем, – он подает Мерцелле маску и она не спешит примерять ее. Изучает обновленную версию себя. – Еще раз: не привлекайте внимания, не отвечайте на вопросы. Уходим по моей команде. Если что-то… – прежде ровный голос почти срывается, – если я задержусь, уходите одни. Отвечаешь за ее сохранность.       И впервые Лайс не спорит. Не цедит презрительное «Соррет». Просто кивает.       До места сбора два яруса вниз. Длинная галерея вдоль высохшего русла подземной реки. Вода давно ушла, оставив тонкую мутную нить. Ядовитую, отравленную разложением.       Как и его мысли.       Вся информация о исполнителях и схемах вторична. Даже острая потребность в контроле над собственной судьбой уступает главному: Дециан боится, боится признать, что прежде всего желает просчитать степень собственной вины в обрушении климатических установок на Церере. Понять, привело ли его бездействие к гибели десятков невинных жизней. И совершенно не имеет значения, что он не знал всех тонкостей и деталей.       Еще на собрании Детей Гидры он слышал, что Первый планирует покушение на автарха. Знал, что сопутствующие жертвы неизбежны. Мог отправить информацию Атрау.       И, отвлеченный собственными переживаниями, не сделал этого.       Кажется, в его жизни слишком много вины и Дециан совершенно не умеет жить без этого чувства, горького, пропитавшего, прошившего его насквозь, заставляющего двигаться вперед. Заставляющего желать, искать искупления. Даже ценой всего.       Но если есть хотя бы крошечный шанс на то, что он не виноват…       Он должен узнать. Тогда все это будет не зря.       Последний ярус. Металлические ступени звенят от шагов – не спрятаться, не повернуть назад. Лайс сосредоточенно озирается вокруг, запоминая возможные пути к отступлению. Молчаливые тени в масках поодиночке и парами стягиваются к центральной, оборудованной для редких встреч зале. Такие же опоздавшие, как и они, спешащие услышать последние новости и указания лидера.       Зеркала работают исправно, не позволяя затаиться, затеряться среди теней.       Условный жест рукой и группа разделяется, ломается на две неравные части. Ощущение духоты не исчезает, усиливаясь с каждым шагом. Он провожает взглядом пытающихся не привлекать к себе внимания Мерцеллу и Лайса. Просто еще один желторотый юнец в сопровождении старшего товарища.       С трудом пересилив себя, Дециан отворачивается. Заставляет себя не искать ее присутствия.       Но он сам, своими руками привел сюда свою надежду.       Свою… любовь?       Дециан страшится происходящих с ним метаморфоз. Собственной мягкости. Желания тепла для изголодавшейся души.       И невозможно жаждет.       Но может ли чудовище испытывать что-то подобное?       Впервые у него нет ответа. Лишь осознание.       Завершить опасную мысль не позволяет волнами приближающийся шум: тихий рокот голосов, лязг металла, шорох плащей и скрип черной кожи. Один из мятежников поворачивается, несколько долгих секунд смотрит на него сквозь темные прорези. Дециану кажется, что маска смеется. Над ним, над его наивными мечтами и верой в искупление. Над самим его существованием.       Стены раздаются, уходят на невообразимую высоту, прошивая сразу несколько подземных этажей. Металлический звон сменяется шелестом песка, стекающего с верхних галерей. Покрытый острой рунной вязью облицовочный камень, потускневшие, полные сколов и трещин витражные стекла. Распахнутые крылья сокола, заслонившего нарисованное солнце. Место, некогда бывшее сердцем Айно. С момента его расцвета прошли столетия и теперь здесь царит запустение. Разложение. Стоят десятки безликих фигур, с фанатизмом внимающих словам своего лидера. Когда-то он был одним из них.       По старой привычке Дециан окидывает взглядом собравшуюся толпу – малую толику от общего числа мятежников. Но этого достаточно, чтобы остаться незамеченными. Хотя бы попытаться. В этом змееныш не обманул, ведя собственную, выстроенную на изящной мести игру. Как и он, Килао хватается за любую возможность, любой призрачный шанс, чтобы добиться своего. Но цели их слишком различны. Полярны.       Как и пути.       Он пытается спрятаться, инстинктивно ища тень. Отступает к разбитой колонне – огромной, в несколько обхватов. Незаметно проверяет как короткий кинжал выходит из ножен, надеясь, что его не придется использовать сегодня. И несмотря на всю свою выдержку не может сдержаться – скользит взглядом по рядам мятежников. Успокаивается, лишь увидев укрытую плащом хрупкую фигурку недалеко от выхода. Рядом с Лайсом. Пальцы на рукояти сжимаются крепче, до боли, когда один из старых знакомых проходит мимо Мерцеллы. Но до новичков никому нет дела. Пока что.       Первый вещает с возвышения, некогда служившего помостом для правителей Айно. Или не правителей, а голоса народа – теперь нет никакой разницы. Приветственная часть речи, исполненная воодушевляющей уверенности в себе и своей правде, давно закончилась. Все напутствия розданы, все отчеты и донесения собраны. Осталось завершить собрание на высокой, звучной ноте.       Массивная фигура в маске с золочеными рогами-змеями делает несколько шагов вперед. Театральным жестом распахивает руки. Голос летит вверх, наполняя пространство и зажигая души присутствующих своей силой. Огнем. И душный воздух дрожит, словно перед грозой.       Пафос. Яркие жесты. Несомненная харизма. И Дециан повелся, купился на нее, на обещания иной, лучшей жизни – не для себя, для других. Но время шло. Количество смертей на совести, кровавых пятен на руках все росло, а вокруг – ничего не менялось. Жестокость осталась, прикрытая новой маской. Террор, жертвы и неизменная борьба за власть оставались высшим смыслом, облекаясь в шелуху слов, казавшихся единственно правильными. Возвышенным идеалом.       Даже сейчас Дециан невольно внимает каждому звуку.       Он вновь на пороге ловушки, кажущейся старым, привычным до последней мелочи домом.       Все обман.       Последние осколки прежней, истовой юношеской веры в то, что только путь Детей Гидры единственно верен, распадаются, разлетаются от каждой новой фразы и Дециан не знает, что ему чувствовать сейчас, в этот самый момент.       – Дети мои! Верные сыны революции! Мы стоим на пороге нового мира! Нам осталось сделать самый последний, самый важный шаг и закрепить наш успех на Церере: падение дома Атрау стало наглядным примером для всех сомневающихся, всех боящихся принять святую истину. Власть империи слепа и жестока! И мы, Дети Гидры, не остановимся! Мы пронесем наше знамя от окраин империи до самого ее сердца!       Руки неосознанно сжимаются в кулаки. Кожа перчаток скрипит опасно. Нарисованные птичьи глаза равнодушно взирают на него с высоты сотен метров. Дециан отталкивается от основания колонны, устремляясь вперед – ближе, опаснее. Неоправданный риск, но ему жизненно важно услышать. Понять. Среди летящих из толпы одобрительных возгласов и криков поддержки Дециан выхватывает голос Первого. Ему не требуются усилители, чтобы звучать оглушительно.       Или все дело в том, что именно он слышит?       – И тот, кто стоит за обрушением климатических установок стал нашим верным союзником. Добрым братом! Он пошел дальше нас и теперь, объединившись, мы сможем совершить гораздо, гораздо больше. Нам осталось узнать его имя, имя того, кому мы благодарны за поддержку! – Первый позволяет себе долгую паузу. Окидывает собравшуюся толпу взглядом, спрятанным за белой личиной. Вскидывает ладонь в перчатке, облегающей руку прочным доспехом. – За то, что не только наши сердца горят за новый, честный мир!       Слово было сказано. И слово упало, оглушило его. Придавило к каменным плитам, заметенным алым и белым песком. Наверное, он должен почувствовать что-то. Облегчение? Злость на собственную глупость?       Но внутри пустота. Ни радости, ни отчаяния.       Ни-че-го.       Осознание приходит позже, вслед за последними словами Первого.       – Наш новый брат совершил то, от чего нас пытались отговорить наивные идеалисты, верящие в силу меньшего зла! Но так даже лучше! Так мы не стали палачами в глазах народа Цереры! Пусть девчонка Истри выжила, пусть план со взрывом в день назначения не увидел свет, но правда восторжествовала! Атрау уничтожены. Малые дома в хаосе. Пришло время решительных действий! И запомните одно, дети мои, – предателям нет места среди нашей семьи!       Три ступени. Вновь вскинутая, сжатая в кулак рука. Не напутствие – предостережение. Напоминание о том, что стоит оступиться и каждый самовольный шаг, каждый лишний вздох будет учтен. Напоминание не кому-то абстрактному, но именно ему. Дециану. Циану. Эцио. Потерявшемуся мальчику с замерзшей планеты. И Мерцелла… Его ласточка теперь знает все.       И он не может – не хочет – боится увидеть ее. Смотрит на замершую фигуру Первого, на то, как тот стоит, заложив руки за спину, наклонив голову вперед. В его сторону. Довольные шепотки расходятся по шуршащему под подошвами алому морю. Несмотря на маску, Дециан чувствует вкус пыли на губах.       Мятежники приходят в движение, устремляются к многочисленным выходам, ведущим на поверхность. К палящему солнцу и мнимой свободе. Таящийся за черными прорезями взгляд не позволяет ему обернуться, обнажить свою слабость. Страх за чужие жизни.       Дециан надеется, что Мерцелла не станет сопротивляться. Что волчонок не позволит ей совершить очередное безумство.       Зала медленно пустеет, еще немного и Айно вновь уснет на несколько месяцев, а то и долгих лет. Легкий жест рукой и к Первому присоединяются двое. Трое. Дециан уже не сомневается, к чему все идет.       Свою судьбу он принял давно. Как аксиому.       Но сейчас он чувствует что-то еще. Робкое, хрупкое, вымоленное у судьбы тихим шепотом.       Одно слово против сотен других.       надежда       По белым личинам расползаются трещины, позолота на змеях видится фальшью. Обманом.       – Дорогой Эцио, мы так долго ждали твоего возвращения, – обманчиво-ласковый голос вспарывает сухой воздух. Гипнотизирует интонациями, обещающими прощение. Покровительственным тоном – словно он несмышленыш, впервые попавший на собрание.       Он не верит.       не верит – не верит – не верит       Молчит.       Знает – ему не позволят уйти просто так. Быть может, не позволят уйти вовсе.       – Наш Эцио немного заблудился. Но мы поможем ему найти верный путь.       Альтизский клинок с широким лезвием и массивным навершием летит к ногам. Задевает голенище сапога.       – Поднимай, – не просьба. Приказ, который невозможно игнорировать.       Крохотный шаг. Выученное тело наклоняется, прямое, готовое к любой опасности. Маска мешает, сужает обзор, не позволяя увидеть то, что происходит вокруг. Слух обостряется, улавливает мельчайшие изменения колебаний воздуха. Шуршание песка и собственное участившееся дыхание. Оплетенный кожей металл ложится в ладонь, обжигает сквозь перчатку. Привычно. Знакомо.       И совершенно отвратительно.       Дециану кажется, что плотно сжатые губы маски насмехаются над ним. Искривляются в улыбке, существующей исключительно в его воображении.       – С возвращением домой, – несколько наигранных, беззвучных хлопков ладонями. Так приветствует отец блудного сына, разочарованного, разочаровавшегося в несправедливости мира и вернувшегося к тому, от чего бежал столь долго.       Но вот беда, возвращаться Дециан не намерен.       – Докажи, что мы не ошиблись, – второй голос, лишенный харизмы лидера, но столь же густой. Не верящий в искренность того, кто уже предавал. А потому клинок в его руке не дар. Проверка.       Дециан знает – ему, предателю, не верит никто. Это всего лишь игра, сдобренная пафосом. Желанием показать всю глубину его падения перед неизбежной встречей с бездной. Никто не видит, что он уже давно там.       И Дециан улыбается, зная, что улыбку не увидит никто.       Церемонный шаг назад данью никому не нужной вежливости. Пальцы впиваются, врастают в рукоять. Легкое движение запястьем – проверка баланса. Сойдет. И Дециан, не отводя взгляда, ждет – кто станет его противником. Сам Первый? Кто-то иной? Сердце ускоряется, пульс отдается в висках.       В полукруг выталкивают еще одного мятежника – со смятым палантином, в покрытой густой сетью трещин маске с отколотыми змеиными головами. Такого же оступившегося, как и он. Того, кто не заслуживает шанса, но все еще может оказаться полезен. Смертью или жизнью – не важно.       Он чуть выше. Массивнее. Явно старше. Нетерпеливее, что читается по нервным движениям и резким, лишенным плавности шагам. Ему, все еще не смирившемуся с тем, что жизнь потеряла значимость в глазах Первого, есть что терять. Он верит в то, что сможет. Докажет. Ему так кажется. Но он такой же винтик системы, и это не изменить.       Тягучий вдох впускает пустоту. Отсекает мысли.       Осторожные, проверяющие прочность движения. Защита. Блок, намеренно поставленный в последний момент. Кисть дрожит, отводя удар. Тело утекает влево. Вниз.       Пальцы касаются алой пыли. Воздух звенит, продолжая песню альтизской стали. Новый взмах. Скрежет. Довольный смех. Лики масок плывут, размываются едким потом. Носок ботинка врезается под колено. Короткое кха-а, но его противник не отступает.       – Сдавайся, – рокочет маска, уверенная в своем превосходстве. В своем умении не чувствовать боль. И Дециану почти – почти – смешно.       Он отклоняет корпус назад, гася удар. Отступает на шаг. И еще. Позволяет почувствовать слабость. Страх. Позволяет себе на доли минуты стать угодившим в капкан зверем.       Маска верит. Теснит к разрушенной колонне. Загоняет в угол. В ловушку без выхода.       В последний момент Дециан останавливается. Касается левой ладонью сбитого узора в основании колонны. Нога отталкивается от песчаника и колено впечатывается в живот, проминает пластины легкой брони. Отточенное движение запястьем и навершие врезается в маску. Трещины ширятся, режут личину на осколки. Левую руку выше локтя прошивает болью. Тело подается вперед и вправо. Ближе. Безумнее. Алебастр осыпается, обнажает бледное, перекошенное в немом крике лицо. Чужое дыхание сипит над ухом.       Удар в пах. Грубо. Выверенно. Лишено малейшего намека на честный бой. На былые представления Дециана о подобном. Шар навершия вновь опускается на висок, и змеиная позолота обращается пылью. Сип переходит в сдавленный стон, затухает, сливаясь с оглушительной тишиной. Черные глаза стекленеют, колени подламываются. Грузное тело падает на песок.       Тяжелый выдох. Вдох.       Дециан победил, но убивать не хочет. Не хочет множить череду призрачных, неотступно преследующих его лиц.       Не хочет умирать.       Руки дрожат, не желая – отказываясь – удерживать оружие. Пальцы разжимаются и клинок с лязгом падает. И это первый громкий звук в тишине, окутавшей его сознание.       Боль проступает медленно. С каждой каплей крови, сочащейся из раны. С малейшим движением напряженных мышц. Дециан переводит взгляд вниз, на скорчившееся тело предателя. На то, что осталось от разбитой маски. На расползающуюся лужицу собственной крови.       Алое на алом.       – Сбросьте падаль в шахту.       Голос Первого гудит, возвращая его в реальность. В душную залу Айно. Равнодушные птичьи глаза наблюдают с высоты за безумцами. Кажется – стоит соколу взмахнуть крыльями и поднимется буря. Беспощадная. Безразличная.       – Живой, – удивленно хмыкает склонившаяся над предателем маска. В его мире загнанный в угол зверь не должен знать ничего о милосердии. Но едва ли это что-то меняет.       – Подготовьте корабль к отлету после того, как избавитесь от тела.       Первый недоволен и не скрывает своего раздражения. Выплескивает его на свидетелей поединка. Он желал смерти. Урока для выжившего, а получил тихий бунт.       А значит ничего еще не закончено.       Дециан рад одному – надежды – Мерцеллы здесь нет. Она не увидит.       Смешанная с металлическим запахом крови горечь никуда не уходит. Забивает ноздри и горло, мешая дышать. И Дециан борется с желанием содрать с себя маску, проверить, не приросла ли она намертво к коже. Не потерялся ли он сам – там, внутри.       Он отрешенно наблюдает за тем, как тело его противника подхватывают под руки. Тянут к выходу и подбитые металлом сапоги оставляют четкие, ровные линии на песке. Сам тянет палантин, взмокший от пота. Пытается одной рукой оторвать ровную полосу ткани, перетянуть рану. И ему позволяют.       – Потрясающе, – насмешка человека, просчитавшего все варианты и нашедшего единственно верный. Холодная и от того совершенно неуместная сейчас. Здесь. – Остался верен себе даже в малом. Редкая преданность идеалам. И мне невозможно жаль, что ты так и не понял, чьи руки хранят истину, дорогой Эцио. Или все же Дециан?       Первый щелкает пальцами, подзывая помощника и альтизский клинок исчезает с песка, занимая положенное место в ножнах хозяина. Перед Децианом остаются всего двое. Мало и в то же время до невозможности много для него, уставшего, раненого. Опустошенного. Добровольно отказавшегося от оружия. Он позволяет себе на несколько мгновений привалиться к осколку колонны. Дергает рукой, проверяя, достаточно ли туго затянул повязку.       – Слишком мягкий. Не желающий пачкаться в чужой грязи. Забывший, каким и когда появился в наших рядах. Неужели все эти годы не значили для тебя ничего? Или ты вдруг решил, что способен изменить мир, продавшись Атрау? Забыл, что случилось с твоим домом? Забыл, где твой дом сейчас?       Вкрадчивый голос приближается. Звучит приговором. Отходной молитвой из уст не воина, но жреца, поверившего в свою избранность. Бьет по самым болезненным точкам, мгновенно опрокидывая в прошлое.       Дециан помнит все. Слишком хорошо. Слишком ярко.       – Зачем? – единственное слово, которое он способен произнести. Тихо, едва не шепотом. Пальцы правой руки дрожат и Дециан прижимает ее к телу. Взгляд на мгновение скользит вниз. Вновь возвращается к белой личине.       – Последний шанс, от которого ты отказался? Скука? – Первый останавливается в двух шагах. Подается вперед и белое пятно размывается, расплывается перед глазами. – Какая теперь разница? Наша сила в единстве, но поверь – незаменимых нет.       Рука в черной перчатке сдирает с него маску, обнажая лицо – белее песка, согретого солнцем Херше. Дышать становится легче, но обретенная легкость иллюзорна, неправдоподобна. Дециан проводит кончиком языка по пересохшим, потрескавшимся губам. Тянет короткий кинжал, прикрепленный к поясу и лезвие легко скользит из ножен. Чужие слова холодной иглой впиваются в мысли.       боль всего лишь иллюзия       Но больно ли умирать?       – Не вмешивайся, – бросает Первый единственному оставшемуся в зале помощнику. Разжимает пальцы, и потерявшая свою ценность маска падает в песок. Тяжелый сапог с хрустом дробит безжизненное лицо. Хрупкое и лживое. – Могу ли я отказать в последнем желании глупцу, добровольно решившему продлить свою агонию?       Наблюдатель замирает на месте, готовый в любой момент придти на помощь своему кумиру. Дециан не помнит его номера, но сейчас он и не важен. Важен лишь нарастающий, пульсирующий в голове шум.       Первый незыблемой скалой возвышается перед ним, ничуть не впечатленный кинжалом. Самоуверенный, знающий цену себе и своей силе. И его маска не ощущается чем-то чуждым. Лишним.       Шаг. Клинок шипит, рассекая душный воздух. Летит в лицо без предупреждения, и Дециан в последний момент ловит его коротким лезвием. Боль отдается в руке, ползет к плечу, обжигая изнутри.       всего лишь иллюзия       Первый смеется. Громко, раскатисто. Не позволяет отойти от колонны, выйти на отрытое пространство зала и былое преимущество оборачивается ловушкой. Кинжал не позволяет атаковать, и он пытается выстроить защиту. Тщетно. Даже без маски дыхание сбивается. Каменная пыль мешается с потом, оставляет красные разводы на коже. Повязка медленно слабеет, пропитываясь кровью.       Игра продолжается и клинок бьет плашмя по левой руке. Ровно по ране. Дециан выдыхает рвано, с трудом сдерживая стон. Смещается вправо, ломая траекторию удара. Уставшее тело отзывается болью.       лишь иллюзия       – Продолжим? – его противник даже не запыхался. Не сбил дыхания.       Периферийное зрение машинально отмечает смазанное движение. Шум. Новый выпад не оставляет Дециану ни единого шанса. Короткий клинок ломается у основания от косого удара, и он обреченно разжимает дрожащие пальцы. Сердце бьется уже не в горле, но существует отдельно от тела. Дециан инстинктивно подается назад, не позволяя рассечь лицо. Раскрытая ладонь ловит клинок. Затылок ударяется о алый песчаник. К шуму в голове присоединяются белые мушки перед глазами. И его ведет от боли и шока.       иллюзия       Чужие пальцы сжимаются на горле. Не позволяют сползти сломанной марионеткой в горячий песок. Ударяют о камень с безжалостной методичностью. Раз. Второй.       И он хрипит, пытаясь вдохнуть. Тщетно.       Правая рука судорожно цепляет жесткую перчатку. Скользкие от крови пальцы срываются. Рассеченная ладонь горит. И он весь – весь – один оголенный, обнаженный нерв. В движениях Первого появляется нетерпение. Непонимание, почему его игрушка отказывается умирать. Шум в ушах усиливается и Дециан уже не понимает – от нехватки воздуха или…       …нет, бред. Кому он нужен?       …Чего ты… Копаешься… Быстрее… Предатель…       До его отключающегося разума долетают обрывки фраз. Слова сталкиваются, ломаются друг о друга. Веки тяжелеют, но Дециан упрямо пытается остаться в сознании. Не закрывает глаз.       Улыбается из последних сил.       Он не копается. Он просто хочет жить. Несмотря ни на что.       – Циан! – голос долетает до него словно сквозь толщу воды. Он помнит, что голосу здесь не место. Здесь опасно.       Сокол срывается с купола. Бьет крыльями по песку, ломая стены стальными маховыми перьями. И среди алой бури проступает бледное лицо. Спутанное пламя волос. Черный плащ, сползший на одно плечо.       Дурочка. Его.       Он слышит короткое «х-ха» волчонка. Или наглой птицы? Лязг парных клинков. Хватка на горле слабеет, стальные зубья смерти разжимаются, и Дециан безвольно оседает на пол. Закрывает глаза. Дышит, пытаясь пережить, прожить шоковое состояние. Ему нужно встать, нужно помочь, но нет ни сил, ни возможности. Лишь упрямая жажда жизни.       Непослушные пальцы пытаются убрать спутанные, слипшиеся волосы со лба. Руки дрожат, и он прижимает их к щекам, невольно пачкая лицо кровью. Воздух кажется живой водой. Каждый вздох священнодействием.       Зрение проясняется. Сокол исчезает, растворяется вслед за красным туманом. Новая попытка встать почти удачна, но ноги отказываются удерживать его и Дециан со стоном опускается обратно. Наблюдает за тем, как волчонок опрокидывает Первого его собственным приемом, подсмотренным еще на Сильване. Сглатывает царапающий горло горький ком. Кашляет, пытаясь не смеяться.       – Не… убивай, – голос хрипит едва слышно и Дециан тянет неудобный, жесткий ворот плотного костюма. Пальцы соскальзывают, но он упрямо дергает застежку. – Информация…       Бешеное лицо Лайса искажается яростью. Верхняя губа приподнимается – не торжествующая улыбка, а оскал хищника, у которого в последний момент вырвали добычу из пасти.       – Пожалуйста, – от ее просящего тона, от ее голоса Дециану хочется перестать быть. Она же все видела. Слышала. И сейчас…       – Уроды, – выносит вердикт волчонок. Сплевывает слюну сквозь зубы. – Твари. Но этот пока еще жив.       Лайс со всей своей дури пинает отключившегося Первого по ребрам и Дециан слышит мерзкий хруст ломающихся костей. Ему совершенно не жаль.       Ее голос оказывается рядом. Близко. Руки – такие же дрожащие, как и его собственные – ложатся на плечи. Сжимают осторожно, словно он что-то да значит. Словно он действительно… нужен?       – Живой, – выдыхает Мерцелла на ухо. Прижимается ближе. Повторяет, будто не в силах поверить. – Живой.       – Я…       Она не позволяет договорить. Касается его потрескавшихся, пересохших губ своими. Жадно. Нежно. Не желая отпускать. Отдавать смерти.       Дециан чувствует вкус крови на языке. Запах страха. Иллюзорную надежду, обретающую плоть.       И ему больно. Сладко.       И он живой.       Но в полной мере ощутить все прелести новообретенной жизни ему не позволяют.       – Эй! Может потом потискаетесь? У нас минут пятнадцать, чтобы убраться отсюда. Если повезет.       Лайс связал отключившегося Первого разорванным плащом и теперь наблюдает за их поцелуем с нескрываемой, неуместной сейчас усмешкой. И в ней нет привычного ехидства, лишь злое нетерпение с толикой одобрения. Он оценивающе смотрит сначала на пленника, потом на самого Дециана, прикидывая, кем можно пожертвовать в случае необходимости.       – Десять… в лучшем случае, – Дециан все еще ощущает фантомные пальцы, перекрывающие дыхание, его слова мало походят на связную речь, но разум упрямо просчитывает дальнейшие действия. – Крайний левый коридор… используется меньше всего.       – Чертовы твари! Подъем, болтун, – Лайс рывком, без долгих церемоний, вздергивает его на ноги и Дециан закусив губу морщится. Пытается удержаться в вертикальном положении. – Слушай, радуйся, что жив. Осмыслишь потом.       Он выдыхает, пытаясь не рассмеяться. Как заставить мозг не анализировать происходящее, теперь, после всего случившегося? Но в одном Лайс прав. Они слишком задержались в подземельях Айно.       – Трое ушли по центральному. Последние, – слова Мерцеллы непривычно отрывисты, резки и Дециан чувствует, как она дрожит от напряжения. Мелко, всем телом.       Взгляд Мерцеллы мечется между ним и Лайсом. Сейчас, без плаща, ее фигурка в черном костюме кажется еще более хрупкой, тонкой. Тронь – и сломается. Но вот глаза… Все те же и совершенно иные. Дикие. Живые. Совершенно забывшие, что сейчас они под землей.       – Больше никого? Сверху.       Мерцелла мотает головой. Обхватывает предплечье здоровой руки тонкими пальцами, тянет в левую часть залы. Мимо разлетевшейся на части маски. Сломанного оружия. Каждый шаг отвоевывается боем. Тело ломит от перенапряжения, ощущается чужим и неудобным. Дециан запоздало осознает, что песок четко сохраняет следы спешного бегства. Если доверенные из первой десятки решат вернуться… А решат они обязательно.       Смерть отступила, замедлилась, но крадется за ними по пятам. Неотступно. Неотвратимо.       Он пытается ускориться, пытается не быть обузой, но ноги заплетаются, вязнут в песке. Стены то приближаются, то отдаляются. Голова стремится рассыпаться на атомы. Затылок ноет. Он сомневается, что волосы слиплись лишь от пота.       – Давай же. Ты сможешь, – увещевает Мерцелла, не позволяя остановиться.       ты уже смог       – Шевелись, – рычит Лайс, бесцеремонно выталкивая его вперед. Оглядывается, пытаясь поудобнее подтянуть пленника. Тяжелая ноша тормозит движение не меньше, но сдаваться Лайс не намерен. Не теперь.       – С-спасибо, – сдавленно выдыхает Дециан сквозь зубы, ловя равновесие после тычка в спину. – Третий поворот… Лестница…       – Потерять бы твою рыжую башку здесь…       – Лайс!       – А я о чем, – цокает волчонок с неуместным, хриплым смехом, похожим на кашель. – Братцу в пору смириться.       Он едва не пропускает поворот из-за обрушенной арки пролета. Время упрямо отвоевывает свое и красота подземного города превращается в пыль. Блоки песчаника и алая крошка преграждают путь к утопающей в черноте лестнице – здесь зеркала не работают. Но они точно были. Он помнит. Опирается здоровым плечом о стену, напряженно осматриваясь по сторонам.       Мерцелла сжимает и разжимает пальцы. Напряжение отступает, открывая дорогу страху. Дыхание учащается, и она нервно дергает головой. Выдыхает тихо:       – Есть другой путь?       – Слишком долго. Рискнем здесь.       Дециан борется со все возрастающим желанием сползти по стене. Отключиться. Рассеченная перчатка скользит по ладони, раздражает рану, и он цепляет черную кожу зубами, пытаясь стянуть. Боль отрезвляет.       – Надеюсь, лестничные пролеты целы. Я летать не умею. – ворчит Лайс. Переводит взгляд на брошенное под ноги тело. – Этот тоже. Жаль.       Дециан прикрывает глаза, подсчитывая оставшееся время. Мало. И много. Первым перебирается через завал. Гасит стон. Мерцелла замирает в нерешительности.       – Точно нет другого пути?       – Что? Камней испугалась? – пытается отшутиться Лайс. – А кидаешь метко. Лучше, чем держишь арбалет.       Перебравшись через завал Дециан протягивает ей правую руку, и Мерцелла вцепляется в нее, позволяет вести себя. Тонкие пальцы пачкаются в крови, но он не желает – не может отпустить ее несмотря на неудобство.       – Я с тобой, – выдыхает он на ухо как можно мягче.       Тьма, густая и вязкая, липнет к беглецам, но через несколько пролетов становится светлее. Серее. Снизу, от завала, доносится неясный шум. Голоса, не приближающиеся, но и не удаляющиеся. Лайс замирает на несколько секунд, пока шум не становится громче, отчетливей. Пленник в руках Лайса дергается, безуспешно пытаясь освободиться и он с тихим рыком впечатывает его голову в стену. И еще раз, пока Первый снова не отключается. Затягивает самодельные веревки крепче.       – Заслужил, – комментирует он свои действия, не сбавляя шага. Кивает Дециану. – Пусть твоя психованная ученая покопается в его мозгах.       Дециан не уверен в разумности предложения, но переубеждать не спешит. Как и вспоминать о своей юности. Рука в его руке слишком горячая, живая и растревоженные призраки прошлого не спешат возвращаться.       Песок под ногами медленно белеет. Коридоры становятся выше, просторнее. На стенах проступает древняя вязь, выцветший орнамент, состоящий из стилизованных, многократно повторяющихся букв. Дециан машинально составляет их в слова.       лишь ищущий обрящет истину       Тонкая издевка судьбы. И он смеется обреченно.       Все его истины рухнули. А новые…       Ее пальцы сжимаются крепче.       – Направо, – предупреждает Дециан. Стало легче, но слова все еще даются с трудом. Царапают горло, напоминая о цене обретенной истины. – Еще один… ярус.       Ближе к поверхности зеркала работают в полную силу. Луч света выхватывает упрямо поджатые губы Лайса. Тонкую царапину, пересекающую скулу.       Оставшиеся позади голоса затихают и Дециан на мгновение позволяет себе усомниться в реальности происходящего. Первого не ищут? Их не преследуют? Вспоминает – в подземелье осталось лишь двое. Но даже двое для них сейчас слишком много.       Последний поворот обрывается выходом и Дециан слепнет от нестерпимой белизны. Моргает часто, пряча слезящиеся глаза. До гиперлайнера – несколько сотен метров. Ни единой тени. Жестокое солнце равнодушно проверяет беглецов на прочность. Раскаленный песок впивается в кожу. Еще немного и он начнет считать шаги.       Огромный пустынный сокол парит высоко над землей. Мощные крылья на мгновение закрывают светило. Исчезают.       Птицы выжили в умирающем мире. Выживет и он.       Стальная птица гиперлайнера миражом проступает сквозь зыбкий, жаркий воздух. Все они держатся на честном слове и последние метры даются с трудом. Мерцелла, его хрупкая ласточка, дышит тяжело, загнанно. Упрямо тянет вперед. Сильная.       Ему кажется, что сильнее, чем он сам.       Контуры корабля проступают четче. Сидящая на ступенях трапа Кайла поднимается. Смотрит на них прищурившись, изучающе. Маленькая нахальная женщина.       – Ушли трое, вернулись четверо, – она, не стесняясь, рассматривает их помятый вид, качая в руках неизменный стакан с кофе. Кивает в сторону пленника, которого Лайс с нескрываемым облегчением роняет на ступени. – Откуда лишний?       – Мой стратегически важный трофей, – возвещает Лайс, стирая пот со лба. Вновь подхватывает пленника, намереваясь затащить его внутрь. Дециан обессилено хмыкает не пытаясь спорить, и волчонок выдает нечто, совершенно не вписывающееся в его привычное мировосприятие. – Ты бы сдох там, идиот. Как и мы без тебя.       – Очаровательно, – Кайла искривляет губы. Пихает стакан в дрожащие руки Мерцеллы и на удивление терпеливо ждет, когда та, едва не давясь, сделает пару глотков. – Тш-ш. Успокойся. Ты жива. Они вроде тоже. Пора сваливать из этого пекла.       У трапа появляется привлеченный шумом Айен. Выдыхает, на мгновение опустив веки. Без лишних слов помогает брату затащить ценного пленника на корабль, но его холодный, цепкий взгляд обещает долгий разговор. Подробный разбор ситуации. Дециан уверен, что Атрау уже просчитывает не только несомненную пользу, но и возможные риски. Он сам поступил бы так же.       Кайла дожидается, пока Мерцелла немного придет в себя и перед тем, как подтолкнуть ее в сторону каюты забирает наполовину опустевший стакан из ее рук. Цокает раздосадовано, неслышной тенью скользнув в сторону рубки. Наверное, ему стоит быть там же, но сил не осталось совершенно. Дециан просто стоит, прислонившись к прекрасно холодной стене и, закрыв глаза, пытается восстановить дыхание. Повязка почти сползла с руки, рассеченную ладонь жжет от попавших в рану песчинок, но ему странно хорошо.       Через пару минут из грузового отсека возвращается Лайс – он узнает его по шумной походке, по нервным, но точным действиям. Дециан обещает себе еще одну тихую минуту перед возвращением в реальность. Минута затягивается, превращаясь в две, а затем и три. Он медленно разлепляет веки, чувствуя, что пол под ногами приходит в движение. Или это не пол, а его нарушенная координация?       – Эй. Не самое лучшее место, чтобы отключиться.       – Знаю, – отзывается Дециан, пытаясь зацепиться ладонью за стену. Шипит от неудачного движения. Поднимает мутный взгляд на заинтересованно уставившегося на него Лайса. – Что?       – Да хотел прояснить один момент, – волчонок касается своей шеи. Ровно в том месте, где находится его клеймо подопытного. Слишком очевидный намек. – Неужели ради выгоды ты был готов продать себя не только Гидре, но и наемникам?       У Дециана совершенно нет сил на шутки. На то, чтобы придумать достаточно едкий и уклончивый ответ, скрывающий уязвимость. И потому он отвечает так, как есть. Резко. Зло.       – Все так. Но с одной поправкой – продали меня. У детей вообще мало прав, знаешь ли.       – Черт, Соррет!       Оставшиеся слова волчонка теряются в белом шуме, пока он пытается добраться до своей каюты. Лайс, по всей видимости, не собирается навязывать ему свое общество и Дециан рад. Как рад тому, что не пришлось просить помощи. Пожалуй, это было бы слишком унизительно.       Он толкает дверь в каюту, смутно понимая, что самое сложное еще впереди. Каждый новый шаг дается уставшему телу болью. До кровати всего пять и Дециан борется с навязчивым желанием отключиться прямо здесь, посреди каюты. Он знает, что смог бы, но вот раны… Впрочем, это не самое страшное.       Опустившись на постель, он пытается стянуть хотя бы сапоги, надеясь, что не переоценил собственные силы. Закусив губу, тянет одно за другим крепления костюма и те нехотя подаются. Не сразу понимает, что в каюте он больше не один. Вскидывает голову – слишком резко – и тут же морщится. Выдыхает сквозь зубы.       – Циан? – тихо зовет его Мерцелла. Также, как было там, в подземельях Айно. Ему все же не послышалось. – Я… Разреши помочь.       Она не спрашивает, но утверждает. Дециан знает, что возражать не имеет смысла и опускает взгляд. В конце концов она не первый раз видит его в состоянии, доведенном до крайней точки.       Вместе с этим ему вспоминается другое. То, что слышали все присутствующие на собрании: намек Первого на его участие в покушении, на то, что он выбрал одну жизнь против множества других был очевиден. И жизнь эта имеет собственное имя. Голос. Смотрит на него невозможными глазами, полными чего-то, чему он не в состоянии подобрать название.       Его щеки касается теплая ладонь. Заставляет поднять голову. Ловит его взгляд своим.       – Ты очень сильный. Запомни.       Он дергает уголком рта.       – Ты все еще мое меньшее зло. Ты же слышала. Это была моя идея.       Но она не отвечает. Стягивает перчатку с его левой руки, ловя каждый болезненный выдох. Расстегивает оставшиеся крепления и пряжки. Странно. Ее пальцы совершенно не дрожат, пока она освобождает его от одежды с методичной точностью. Он бы смутился, но сейчас нет сил даже на это.       – Мер… Мерцелла?       – К сожалению, придется обойтись тем, что есть, – Мерцелла устало выдыхает, опускается на постель рядом с ним. Только сейчас Дециан замечает, что она пришла не с пустыми руками. – Пожалуйста, потерпи.       Она, наконец, разматывает повязку на руке. Качает головой неодобрительно. Помогает снять костюм и вновь возвращается к ране. Сейчас Мерцелла уже не так уверена, как прежде.       – Новый шрам в коллекцию, – Дециан пытается свести все к шутке, чувствуя возобновившееся кровотечение.       – Стащила из запасов Айена. Надеюсь, он не в обиде, – Мерцелла поднимает небольшую металлическую фляжку с эмблемой волка, продолжает, копируя его попытку шутить. – Как и ты.       Дециан вздрагивает от острого жжения. Сжимает зубы, пытаясь подавить стон. Не получается. И он ломается, дышит тяжело. Ловит воздух пересохшими губами. После всего пережитого то, что он чувствует сейчас – ничто. Но ему достаточно.       Назойливые мысли о собственной вине и меньшем зле никак не желают успокаиваться. Не желают оставить его в покое хотя бы на несколько часов, цепляя сквозь пелену усталости. Не зло, не благо. Просто данность. Наверное, она чувствует что-то, или просто научилась читать его, как раскрытую книгу, потому как просит тихо:       – Расскажи мне что-нибудь. Что-нибудь хорошее.       Алкоголь, послуживший антисептиком, сменяют скобы. Острая, точечная боль. И, преодолев ее, Дециан говорит:       – Я очень любил читать. Разгадывать запутанные сюжеты. Видеть скрытый смысл там, где его привыкли не замечать.       – Я догадалась, – ее губы с осторожностью касаются плеча чуть выше раны. Он слышит треск бинта. Обоняет прохладный запах травяной мази. – Поэтому библиотека в твоем доме такая большая?       – Я просто пытался спасти никому не нужные книги. Хотя бы часть.       – У тебя получилось, – Мерцелла заставляет его развернуть правую ладонь. Аккуратно проводит пальцем вдоль линии разреза. Стирает алую пыль, не позволяя отдернуть руку. – Что было дальше?       – Упрямство. Много упрямства. И один старый джет.       – Очень в твоем духе, – она оставляет его руку на своих коленях. Тянется за новым бинтом. Мазью. – Наверное, в детстве ты любил сказки?       Он неуловимо мрачнеет.       – Пожалуй, что так.       Наверное, в его взгляде что-то проскальзывает. Что-то такое, что не позволяет Мерцелле продолжить разговор. Жаль. Он ждал нового вопроса. Ее любопытства. Возможности ответить. И почему он вновь все портит?       – Я… не хотела, – узел на ладони получается неровным. Нервным.       – Ничего, – уголки его губ дергаются, пытаясь сложиться в вымученную уставшую улыбку. – Это было давно.       но болит до сих пор       – Если хочешь, я могу рассказать тебе ту, что любила в детстве.       – Хочу.       И она рассказывает ему. Старую сказку, придуманную давно забытыми людьми.       И он слушает, избрав ее колени вместо подушки. Сквозь накатывающий сон чувствует прикосновения к волосам. Ловит слова. Каждое слово о маленьком мальчике, живущем на звезде. О прекрасном цветке и хитром лисе. О бесконечно глупых взрослых, забывших о самом главном.       Обхватив свою надежду за талию, Дециан засыпает, убаюканный сказкой, тем, как она перебирает волосы, заставляя забыть о том, что он едва не переступил грань смерти. Дыхание медленно выравнивается, тело расслабляется, и он позволяет себе просто быть. Тем самым мальчиком, живущим на звезде.       Дециан просыпается глубокой ночью по меркам принятого на гиперлайнере времени. Дергается нервно, с тихим стоном. Моргает, пытаясь привыкнуть к полумраку и… осознает, что все еще не один. Ищет ее руку своей.       От двери раздается тихий смешок. Кайла.       – Вы забыли закрыть.       – Любопытная кошка.       Она вновь смеется. Исчезает беззвучно.       Уткнувшись в теплое плечо, Дециан засыпает.       И впервые ему снится чудо.       Чудо, зовущее его домой.