33. О метаморфозах.

Я рисую жёлтых ящериц, розовых змей, Безумные облака, в них поющих сирен. За окном становится небо темней, Но небо в моих руках, на гладкой поверхности стен.

© Flëur – Будь моим смыслом

      Астория вяло размазывает обед по тарелке. Выстраивает нехитрую мелодию, бездумно постукивая ложкой о стеклянную поверхность. Еда в Ай Ардени сытна, полезна, но совершенно лишена вкуса и запаха – столь же пуста, как и ее жизнь.       Раз, два, три. Раз, два, три.       Вальсовый ритм сбивается, и Астория в порыве отвращения отпихивает дребезжащую ложку. Надоело. Надоело быть пленницей в четырех стенах. Астория дергает уголком рта: как будто раньше она распоряжалась своей судьбой. Или причина в том, что новая жизнь ощущается совершенно иначе? Даже чертово время ползет ленивой улиткой, и каждый день Астория заставляет себя чего-то хотеть. Зачем-то просыпаться, искать замену утерянным эмоциям и краскам.       Лишь воспоминания сохраняют прежнюю яркость. И, как ни странно, сны. В своих грезах Астория вольна мечтать и радоваться как прежде. Наверное, это неправильно, невозможно неправильно, но иначе она потеряется, забудет, каково это – быть живой.       И она вспоминает. Видит во снах.       Мягкий полумрак оранжереи, никогда не уступающий место яркому свету: капризный аполеск слился с вечной серостью Цереры, став ее неотъемлемой частью. Но терпкие сумерки полны цвета – иссиня-черные ягоды, ломкие белые цветы, бархатистые, с синеватым восковым налетом листья. Ягоды лопаются, стоит надавить на тонкую кожицу на долю сильнее, и она старается не срывать слишком много за один раз. Складывает свою добычу в опустевшую тарелку из-под печенья. Лайс насмешливо наблюдает за тихой охотой.       – И зачем тебе столько? Для твоих красок достаточно пары ягод. Поверь, пятна на бумаге будут такими же яркими, – он переводит взгляд ниже, уже не скрывая усмешки. – Как и на твоих руках.       – Сам ты... пятна, – раздраженно отзывается Астория, сдувая волосы с лица и ссыпая последнюю горсть аполеска в тарелку. – И вообще, это было мое печенье. Просто, чтобы ты знал.       – Освободил место для ягод, – тянет Лайс, прищурившись. – Проще говоря, ускорил процесс. Еще немного и вернешься к своим картинкам.       Астория выдыхает. Выпрямляется, перекинув растрепавшуюся косу через плечо. Смотрит на нахального волчонка со смесью возмущения, вызова и чего-то еще, сродни пониманию, которое она ни за что не осмелится высказать вслух. Спутанные чувства обращаются раздраженными, обидными словами.       – Ты просто завидуешь тому, что не можешь выплеснуть все, что думаешь и чувствуешь, на бумагу. Не видишь красоты в том, что тебя окружает. Издеваешься, смеешься надо мной. Потому что я – умею. А ты…       ты поклоняешься жестокости       Его смех замирает, сходит на нет. Щека дергается нервно, губы складываются в оскал. Астория на мгновение замирает от его потемневшего, потяжелевшего взгляда.       – Еще чего. Бред не неси.       Резко развернувшись, Лайс покидает оранжерею.       Так было в реальности: теперь у Астории избыток времени, чтобы вспомнить, воспроизвести случившееся до мельчайших подробностей, до тона и интонаций голоса. Но сегодняшний сон с ног на голову перевернул отпечатавшуюся в мыслях картинку. Зеркало памяти качнулось, и она впервые увидела, как подрагивают сжатые в кулаки руки, как дергается кадык, а взгляд медленно возвращает прежнюю ясность.       Во сне Астория оказалась в месте, где небо разливается яркой акварелью, нежная зелень травы щекочет босые ноги и нет тени довлеющих над ней тюремных стен. Здесь только она, воздушные замки облаков и синяя шелковая лента реки. Как на одном из ее детских рисунков.       На раскрытую ладонь одна за другой опускаются пестрые бабочки. Астории щекотно, она смеется, желая танцевать и кружиться, упасть на спину, раскинув руки. Но от его голоса она замирает.       – Мой мир жесток, малявка. Польза – вот моя высшая степень красоты. Я не могу обещать, но я постараюсь… Потому что твой мир, такой, каким ты его видишь, нуждается в защите. Радость нуждается в защите.       Это все сон. Этого нет на самом деле. Ничего нет.       Есть только она, ее безысходная скука и стены космической тюрьмы.       А еще, как ни странно, тоска по сестре. По ее правильности и неумению отступать. Наверное, Мерцелла не сдалась бы, окажись на ее месте. Наверное, придумала бы выход. Но она не на ее месте, и точно, совершенно точно жива. Мерцелла рядом с тем, кого Астория уже не пытается забыть – знает, не сможет. Она пыталась. Честно. Но встречает его даже во снах.       И Астория завидует. Самую малость.       И самую малость злится – из-за Мерцеллы о ее существовании вспомнили, и Астория пережила несколько неприятных встреч все с тем же имперским дознавателем. Впрочем, стоит называть вещи своими именами – не встреч, а допросов. Суровый мужчина, наконец-то удосужившийся представиться, желал знать все о ее отношениях с Мерцеллой, о всех привычках и тонкостях характера сестры. Беседы с Раут Виоте не имели четкого графика: дознаватель мог нарисоваться на пороге ее камеры в любое время по внутреннему распорядку Ай Ардени.       Астория больше не пыталась изворачиваться и скрывать информацию – знала, что все ухищрения бесполезны. Как и она сама. И потому Астория говорила, не пытаясь скрыть раздражения. Кажется, Виоте безмерно злила ее наигранная надменность, и Астория беспечно пользовалась тем, что насильственное чтение мыслей и взлом сознания по отношению к аристократии никогда не применялись. По крайней мере, она не слышала о подобных прецедентах.       Все это порождало новый виток зависти и бесконечные «почему?»       Почему отец, всегда такой умный, не смог выкрутиться на этот раз?       Почему дни идут, но ничего не меняется?       Почему она такая дура, раз все еще наивно верит в чудо?       Астория перекатывает по донышку чашки мутное нечто, по ошибке названное чаем. Остыв, напиток стал совершенно отвратительным. Но она – вновь – виновата сама: поддалась воспоминаниям, забыв о реальном мире. И где это видано, чтобы она, так спешащая жить, застыла, замерла в одной точке?       Астория с громким стуком отставляет чашку. Несколько капель остаются на темной столешнице. Плевать. На все.       Со стороны коридора доносится тихий шум шагов. Шай. С недавних пор мальчишка облюбовал ее камеру. Более того, ее кровать. Странное дело, но с каждым днем присутствие мелкого Атрау раздражает все меньше, настолько, что Астория даже начала рассказывать ему забавные истории из детства или сказки. Но все ее сказки, начиная с середины, сводились к одному-единственному сюжету: волшебному спасению или побегу, за которыми следовало счастливое воссоединение героев с семьей. Астория мысленно, мстительно усмехалась – если уж все ее движения и слова отслеживаются, то пусть надзиратели радуются вместе с ней. Ну или радуются тому, что она невозможно глупа – из Ай Ардени еще никто не сбегал.       – Привет, – она выдавливает из себя улыбку. Ребенок и без того не получает должного внимания, нет причин пугать его своим настроением.       Шай кивает, сверкая своими огромными глазищами. Упрямо забирается на постель. Астория уже не пытается делать замечания. Бесполезно.       – Сегодня ты что-то тихий, – Астория посылает ему еще одну улыбку. – С мамой все хорошо?       Он кивает, тянет подушку. Сжимает в руках, словно большую плюшевую игрушку, утыкаясь в нее подбородком. Астория вспоминает себя в его возрасте. Свои игрушки. Книги. Первые краски, которыми она разрисовала стены детской комнаты – там, где дотянулась – и потом долго удивлялась, почему мама так недовольна…       Но Шай… Шай совершенно другой.       Интересно, мог ли он унаследовать скрытый ген от одного из родителей? Или это мутация, сформировавшаяся под влиянием магнетара? Но поместье защищено от излучения, а подобные мутации не передаются по наследству… Наверное. Все это слишком сложно для Астории и ее обрывочных знаний недостаточно для понимания причин. Да и так ли они важны?                – Расскажи-и сказку, Тори!       Ну наконец-то. Астория тщетно надеялась, что мальчишка разучился говорить.       – Только если отпустишь мою подушку, – она пытается придать лицу строгий вид, но все ее усилия заранее обречены на провал.       – Нет, – Шай мотает головой, крепче вцепляясь в подушку. – Сказку…       – Сказку о волшебной кошке, исполняющей желания?       – Да!       Устав сидеть на одном месте, Астория отходит к нарисованному окну. Горы, небо, искусственное солнце – все на своих местах. Всегда. А вот она – нет.       Придуманная Асторией сказка течет своим чередом. Герои проходят одно испытание за другим, и волшебный зверек каждый раз помогает им. Спасает, предупреждая об опасностях. Остается самый последний шаг, самое последнее желание, после которого победителей ожидает заслуженная награда.       Астория прикасается к нарисованному солнцу кончиками пальцев, обводит контуры облаков. Когда-то она упросила отца нарисовать на потолке своей комнаты огромное солнце. И оно появилось, несмотря на ворчание.       – Тори? – Астория отмирает, оборачивается на неуловимо изменившийся голос. Понимает, что случилось нечто необратимое. Необъяснимое.       Черные, затянутые аполесковые тьмой глаза. Огромные, пустые. Совершенно не детские.       Страшные.       – Соглашайся на все. Лишь тогда голос Потока будет услышан. Обретет крылья. Волю. Тогда наши жертвы будут не напрасны.       Голос звучит в ее сознании. Окружает, обволакивая пространство. От подобного не спрятаться, не сбежать.       Астория отшатывается, едва не падая. Моргает. Но нет – все в порядке. Все тот же мальчик. Та же поза. Тот же взгляд затравленного зверька.       Ей привиделось? Галлюцинации?       Но почему голос засел, занозой застрял в голове, не позволяя забыть произнесенные слова?       Она прежняя отмахнулась бы от них. Она настоящая знает слишком много.       – А они все вернулись домой, да? – Шай обиженно смотрит на нее, желая узнать, чем закончилась сказка. Совершенно обычный ребенок. – Тори, ну-у!..       – Конечно, – выдыхает Астория, пытаясь унять дрожь. – Конечно они вернулись. Как же еще?       – И забрали кошку себе? – впервые за долгое время мальчишка улыбается.       Астории страшно.       Одиноко.       И она заставляет себя ответить:       – Конечно… как же еще?             – Ура!       – Ура? – хриплым, прокуренным голосом переспрашивает Виоте, неслышно переступивший порог камеры. – Все развлекаетесь, леди Астория?       В его словах насмешка и угроза одновременно. Но Виоте ничего не сделает ни ей, ни ребенку. Все же их фамилии что-то да значат. Должны. Пока что.       – Скрашиваю свой досуг как могу. Или вы пришли сказать, что в Ай Ардени теперь запрещено улыбаться?       Опасно. Зло. Но ей плевать. Астория прячет все еще дрожащие руки за спину. Только бы он ничего не заметил!       – Отнюдь. Империя процветает, если ее подданные способны радоваться, – обманчиво-расслабленная поза выдает истинное отношение Виоте к происходящему. Он командует Шаю. – Иди погуляй. Проверь маму, малыш. Нам с твоей подружкой нужно поговорить.       – Я не малыш, – к счастью, Шай знает, что этому человеку нельзя показывать свой страх, но для Виоте мальчишка не представляет интереса. Только она.       – Пройдемте, леди, – он делает приглашающий жест в сторону коридора. Предлагает руку, но Астория по традиции отказывается. Виоте смеется, – Ну же, леди. Я не кусаюсь.       Астория не уверена. Она не уверена уже ни в чем – даже в том, что почерневшие мальчишеские глаза и жуткий голос ей не пригрезились. Ведь такое наверняка возможно от долгого бездействия?       Жертвы. Поток. Настоящий бред. Или нет?       И почему эти слова так похожи на предсказание?       Астория следует за Виоте по длинному серому коридору. Лестница вниз. Лестница вверх. Он больше не говорит ни слова, не пытается выбить ее из равновесия – не доверяет случайным свидетелям, выжидая, пока они не окажутся на его территории.       И тут, наконец, в мыслях Астории что-то щелкает, занимая правильное место.       Оракулы. Почему автарх не может узнать всю правду через них? Почему боготворящие его существа не помогают ему? Это же бессмыслица! Хронолиты благоговеют перед величием империи и самого Эль Кассара: найти Мерцеллу с их помощью легче легкого.       Неужели даже сейчас все это игра, создание видимости, что она знает что-то важное и от этого представляет интерес? Что от нее зависит, будут ли найдены беглецы?       Или же… Астория боится подумать о второй вероятности.       О том, что дети Потока больше не помогают империи.       Не представляет, что из этого страшнее.       Астория приходит в себя в изученном до мелочей кабинете. Узкое тесное пространство. Тускло-стальной цвет. Отсутствие даже нарисованных окон.       Вкрадчивый голос Виоте вещает:       – Леди Астория, у империи есть предложение, от которого вы не сможете отказаться.       Она сжимает ткань платья в кулаках.       Черт. Во что она вляпалась? Во что вляпались все они?