Семья

Воскресенье узнал её сразу. Плотно запахнутое пальто, непроглядно-чёрные очки в полукруглой оправе, собранные сеточкой в строгий пучок шелковистые светлые волосы. Это Робин. Что она здесь делала? Что она вообще забыла в подобном заведении? Неужто она нашла его? Не придумав ничего лучше, Воскресенье юркнул за барную стойку и, прижавшись к ней спиной, съехал на пол. Обо всём, что здесь разливалось и рассыпалось, он попытался не думать. Кафка без особого интереса посмотрела на него, как будто у неё официанты ежедневно прятались за барной стойкой, и снова отвернулась. — Кафка, — сипло позвал Воскресенье. — Там моя сестра. — Хорошо, — Кафка даже не глядела на него. Хорошо? Ничего хорошего не было. Робин могла быть перед ним на расстоянии вытянутой руки только на экране телевизора, но никак не в реальной жизни. — Здравствуйте, — голос Робин был неестественно низким, чтобы её не узнали, однако Воскресенье никогда бы его ни с чем не спутал. — Мне, пожалуйста, клубничный молочный коктейль. — Ожидайте, — лениво отозвалась Кафка, открыв кассу, чтобы положить в неё деньги. Судя по шагам, Робин отошла от барной стойки – наверное, решила присесть за столик. В таком случае... В таком случае, коктейль ей должен принести официант. — Ей нельзя меня увидеть, — шёпотом взмолился Воскресенье. — Мх-м. Сделав молочный коктейль, Кафка невозмутимо перешагнула через Воскресенье и отошла от бара. Его так и подмывало выглянуть из укрытия, чтобы хоть одним глазком увидеть сестру, но он не мог позволить себе так рисковать. Вскоре Кафка вернулась. — Твоя сестра знает, что ты здесь, — сообщила она. — Увидела тебя в окне. Воскресенье уставился на неё. Кафка вздохнула. — Иди поговори с ней. Она пришла одна. Под её настойчивым взглядом Воскресенье медленно поднялся с пола, смахивая пыль с брюк. Поправил воротник белой рубашки. Отряхнул руки в перчатках. Поправил воротник второй раз. Увидев его, Робин вскинула голову и привстала – она сидела в самом углу бара, куда едва дотягивался холодный алый свет ламп. Как в замедленной съёмке, Воскресенье подошёл к столику и остановился. Робин сняла очки, сложила их и поставила на столик рядом с нетронутым молочным коктейлем. Её выразительные зелёные глаза – самые красивые во всём необъятном мире – были распахнуты чуть больше обычного, точно она сомневалась, что это не сон. Молчание длилось невыносимо долго. Воскресенье ожидал чего угодно: обвинений, гнева, разочарования. Что бы она ни выбрала, он сполна заслужил осуждения. — Ты в порядке? — спросила Робин, тщательно разглядывая его. Воскресенье замешкался. Он так сильно подвёл её, и всё-таки первой её реакцией было узнать, в порядке ли он. — Да. А ты? — Я волновалась за тебя, — Робин заправила за ухо выбившуюся прядь. — Думала, что с тобой что-то произошло... Что-то плохое. Я искала тебя все последние полгода. Просила людей о любой помощи. Я даже думала, что ты... что тебя... — она не смогла договорить. — Прости меня, — он склонил голову. Робин вздохнула. Казалось, она хотела вскочить и крепко обнять его, но боялась привлечь внимание окружающих, которые могут узнать в ней Зарянку. — Так и будешь стоять? Воскресенье сел на стул напротив неё, ни на мгновение не позволяя взгляду отвлечься от сестры. Он успел забыть, насколько ангельски прекрасна Робин в реальной жизни. Что-то неуловимое делало её особенной: может, то была её поцелованная весенней зеленью радужка глаз, а может, это невесомость, с которой двигалось её тело, или нежный голос. — Почему ты ушёл? Больше всего его пугал этот вопрос; он прикрыл глаза, неспособный смотреть на сестру. Слова не подбирались. Воскресенье и сам спрашивал себя день за днём, что подтолкнуло его уйти. У него было всё, абсолютно всё, и однако он сбежал из дома, прихватив комплект сменной одежды, антисептик для рук, таблетки на все случаи жизни и немного наличных денег. — Ты сам так решил? — спросила Робин, не дождавшись от него ответа. — Да, — Воскресенье заставил себя открыть глаза. Робин сморгнула. — О тебе беспокоятся все, не только я, — горячо заговорила она. — Наши отец и мать места себе не находят. Вся семья молится о твоём возвращении. Ему было нечего ответить. — Пожалуйста, вернись домой. Не в силах терзать её своим безмолвием, он заставил себя открыть рот: — Прости меня. Я не могу. — Почему? — она взяла его обтянутые перчатками ладони в свои, поглаживая большим пальцем левое запястье, где была открыта кожа. — Все беспокоятся о тебе. Пожалуйста, давай вместе вернёмся домой. Я должна рассказать всем, что ты в порядке, что ты жив. — Робин. Прошу, не рассказывай отцу. Я не могу вернуться. — Что тебя беспокоит? Расскажи, пожалуйста. Ты никогда ничего мне не рассказывал, — её нижняя губа дрогнула. — Ты всегда защищал меня и никогда не думал о себе. Но он не мог рассказать ей обо всём. Не мог рассказать, что отец воспитывал их совершенно по-разному. Не мог рассказать о своей психической неполноценности. Не мог даже признать, что не справлялся с возложенной на него ответственностью. Воскресенье никогда не винил отца, потому что понимал его. Но разделит ли его мнение Робин? Он не мог рисковать. — Я не могу там оставаться, — тихо сказал Воскресенье. — Подумай, какой позор это будет для семьи, если я вернусь. — Это не так, — возразила Робин. — Не говори таких вещей. — Робин, пожалуйста, — он крепче сжал её ладони. — Пусть лучше меня считают мёртвым. Я уже давно не ношу своего имени. Кончики её ресниц едва заметно трепетали от глубинных сомнений, развеять которые Воскресенье не мог. Ему пришлось бы сказать что-то такое, что могло навсегда и бесповоротно изменить её отношение к семье и их отцу; что причинило бы ей бессмысленную боль. Воскресенье с детства не позволял ей и догадываться, что что-то было не так. Он привык носить одежду с длинным рукавом, чтобы скрыть следы от ударов линейкой после уроков фортепиано. Не рассказывал о наказаниях отца за своё недостойное поведение. Всеми силами подавлял компульсии в её присутствии, ведь иначе он не смог бы быть для неё надежной опорой. — Скажи, так будет лучше для тебя? — наконец грустно спросила Робин. — Я... Я не знаю. Не проходило ни дня, когда он не проматывал бы раз за разом в голове тот день. Быть может, приходившие невовремя поезда на самом деле были знаком, который он не послушал. Что, если это значило, что его отец скоро умрёт? Кто тогда позаботится о семье? Без постоянного контроля они по какой-нибудь глупой случайности лишатся денег, а потом и дома. Им придётся жить на улице, а потом они тоже заболеют и умрут. И всё из-за эгоизма Воскресенья. На этом моменте он обычно бросался молить Бога о прощении, чтобы семья не пострадала из-за содеянных им грехов. Робин вздохнула, отпустила его ладони и взяла молочный коктейль. — Тебе нужны деньги? — тревога всё не оставляла её. Воскресенье качнул головой. — Нет. — Отец сказал, что ты не снимал деньги со своего счёта – он проверял. Тебе хотя бы есть, где жить? — Я снимаю квартиру, — солгал Воскресенье так же легко, как лгал ей всегда. — Тебе не нужно беспокоиться обо мне. — Может, я помогу тебе найти работу получше? — продолжала Робин, помешивая трубочкой коктейль. — В каком-нибудь хорошем ресторане. Таком, куда наша семья не ходит, конечно. — Мне нравится здесь. Они немного просидели в тишине. Воскресенье постоянно напоминал себе не щёлкать суставами пальцев и не барабанить ими по колену, но то и дело забывался. — Как ты меня нашла? — он не выдержал, когда бокал практически опустел. — Фанаты отправили мне твою фотографию. Мне часто приходят такие сообщения, но до сих пор это были лишь похожие на тебя люди. Заметив беспокойство в его взгляде, Робин добавила: — Я боялась радоваться раньше времени и никому не рассказала, куда иду. Хотела убедиться сама. Допив коктейль, она поднялась. — Если что-нибудь случится – неважно, что именно, – позвони мне. Или напиши. Даю слово, никто не сможет тебя найти через меня. — Хорошо, — он бы никогда в жизни не стал просить её помощи. Робин крепко обняла его, уткнувшись носом ему в плечо; помедлив, Воскресенье ответил на объятия и ласково зарылся пальцами в мягкие волосы на затылке сестры. — Обещаю, я не расскажу родителям о тебе, — она говорила тихо. — Человеку, который отправил мне твою фотографию, я скажу, что это не ты. Я прошу тебя лишь об одном: позволь мне иногда навещать тебя. Когда её голос звенел такой печалью, ему не могло прийти и мысли отказать. — Приходи. Я работаю каждый день, кроме воскресений. Даже через рубашку он почувствовал, как она улыбается ему в плечо: — На твоём бейджике написано «Воскресенье». Тебя поэтому так зовут? — Да. — Красивое имя. Тебе идёт. — Спасибо. Она отстранилась первой; её мягкая ладонь легла ему на щеку. — Воскресенье, — из её уст его новое имя в самом деле звучало мелодично, — я рада, что ты в порядке.