Часть 12 Двигаемся дальше

Хоуп беспокоила Рона. Это тоже не было обычным беспокойством, поскольку обычно она беспокоила его своей ногой и острым язычком, из-за которых у нее было столько отработок со Снейпом. Она беспокоила его, потому что была одержима этим старым зеркалом. Рон и сам видел эту странную, таинственную силу — он, староста, капитан по квиддичу! — но то, как Хоуп к нему относилась, не могло не радовать. Ее вспыльчивость тоже давала о себе знать, так что теперь Рону приходилось быть особенно осторожным с тем, что он ей говорил. Он мог только надеяться, что она скоро придет в себя. С другой стороны, Хоуп, хотя Рон и вел себя нелепо. Она не одержима! Вряд ли! Она просто не могла не восхищаться зеркалом, которое могло показать тебе то, что ты хочешь, все, что ты хочешь. Что это было за волшебство на самом деле? Зеркало было определенно старым, возможно, старше Хогвартса, и украшено резьбой, напоминающей кельтское дерево, что означало (на самом базовом уровне), что все было связано друг с другом. Она видела такую же резьбу на главном этаже Хогвартса — соответственно, у его основания — только в камне. И вот, на третью ночь, она вернулась еще раз, чтобы полюбоваться на зеркало высотой до потолка. На этот раз, однако, она была не одна. — Знаешь, ты можешь выйти, — сказала она с оттенком раздражения в голосе, — я тебя слышу. На какое-то мгновение Хоуп была почти уверена, что ей это показалось, но затем ей ответил спокойный голос. — У тебя проницательный взгляд, Элпис, — слова эхом отдавались в тишине, скрывая местоположение говорившего, пока… Она повернулась и уставилась на говорившего сердитыми красными глазами. — Я Хоуп, ты, засранец! Тихий смешок донесся из дверного проема, когда в него вошел молодой человек, по-видимому, не замечавший ядовитого взгляда Хоуп, когда он подошел и встал рядом с первокурсницей, тоже глядя в зеркало. Она не была слишком удивлена его появлением, учитывая, что уже видела фотографию юного Салазара Слизерина, и она уже видела его раньше, хотя и несколько месяцев назад. — Довольно удивительное проявление магии, не так ли? — спросил он, и его губы слегка дрогнули, когда он это сделал, слегка косясь на свою много раз правнучку. — У меня ушло очень много времени, чтобы создать это. — Ты сделала его? — на этот раз Хоуп была слишком удивлена, чтобы рассердиться. — Я имею в виду, я знала, что оно старое… И узор почти идентичен рисунку на кирпичах, из которых был построен фундамент Хогвартса. — Ты это заметила, да? — в его голосе звучало удовлетворение от того, что она обратила на это внимание. — Да, я приготовил это для твоей дорогой старой бабушки. — Он провел рукой по ее поверхности, вспоминая, как когда-то, очень давно, делал на ней гравюру вручную, хотя ему казалось, что это были всего лишь короткие годы, а не столетия. — О? — спросила Хоуп, хотя ее голос был тихим. Салазар сразу же обратил на это внимание, когда оглянулся на нее, пытаясь оценить ее реакцию, но темная челка — теперь ее волосы были прямыми, как шпилька, — скрывала ее выразительные глаза. — Морея была очень трудной женщиной, — сказал мужчина со смехом, который был гораздо более беззаботным, чем его изображали. — И в то время она была настроена стать могущественной незамужней ведьмой, за ней было не так-то просто ухаживать. — Несмотря на то, как сильно ты старался? — сухо спросила она. Он нервно усмехнулся, потирая подбородок одной рукой. — Ну, она была красавицей и обладала пылким духом. Она отказала мне в общей сложности тринадцать раз. — Для женитьбы или просто для ухаживания? — Чтобы поухаживать за ней, — признался он, — мне потребовалось семь попыток, чтобы сделать предложение, но в любом случае, вернемся к зеркалу. Я пытался показать ей, что даже у нее есть то, чего она желает. — Хм, — вот и все, что Хоуп сказала на это. — Вы очень странный человек. — А ты вор, — парировал он, хотя и не стал отрицать ее слов. На этот раз от его слов с ее губ сорвался смех. Начнем с того, что она больше не воровка. — Уже нет; я не могу быть хорошим вором, если не смогу так же быстро убегать. Взгляд ее деда упал на ее ногу, которая была закутана в толстую повязку, которую она надевала во время сна. Его магия и так была слаба, а его пребывание в этом мире было недолгим; он не смог вылечить ее ногу. — Я не прошу тебя об этом. Он моргнул своими бледно-зелеными глазами, встретившись взглядом с ее все еще покрасневшими глазами. О, должно быть, он заговорил вслух. Благодаря Морее ему часто приходилось сталкиваться с каменным взглядом. Он протянул руку, чтобы поддержать ее, когда она попыталась встать, но она проигнорировала это, собрав все свои силы, чтобы встать. — Я люблю сложные задачи, — сказала она с ухмылкой, напоминающей ухмылку ее отца, — и мне не нужно, чтобы какой-нибудь мой столетний предок следил за мной. Иди, — ее голос понизился, становясь мягче, — будь со своей женой; она достаточно долго ждала тебя, тебе не кажется? Взгляд Салазара смягчился, и он поднял руку, чтобы погладить ее по щеке. — Ты очень напоминаешь мне ее, — тихо сказал он, поглаживая большим пальцем ее скулу. — Энергичная, с огнем в сердце… и любопытная, как никогда. У нее было такое же любопытство, которое сводило с ума моего сына. Хоуп превратилась в ледяную статую под его рукой, но он сделал вид, что не заметил, какой эффект произвели на нее его слова. — Он был ярким, очаровательным созданием, пока не увлекся тем самым искусством, к которому ты сама стремишься, — тихо сказал он, его глаза были затенены, а выражение лица непроницаемо. — Я молюсь, чтобы с тобой не случилось того же, внучка. — А если это произойдет? — прошептала Хоуп пересохшим горлом. Его глаза заблестели, когда он встретился с ней взглядом в последний раз. — Этого не произойдет, — сказал он с уверенностью, — потому что у тебя есть нечто, что сохраняет твою чистоту. А потом он полностью исчез из мира живых, оставив Хоуп одну перед своим зеркалом. Слово «Чистота» имело много значений, но она была уверена, что он говорил не о девственности. Когда она думала о чистоте, она представляла себе чистую доску или белый цвет. Чистота… то, что помогает оставаться в здравом уме… Было ли глупо, что она подумала о безумной улыбке Джорджа? — Вернулась, Хоуп? Она громко закричала, дико извиваясь, ее палочка запуталась в рукаве, когда она агрессивно направила ее на говорившего. На самом деле это было не очень хорошо, поскольку человеком, который говорил, был директор Дамблдор. — Не делай этого! — выдохнула она, ее сердце все еще бешено колотилось в груди, она была слишком поражена, чтобы осознать, насколько грубо она себя вела. — Мне не нравится быть… — Она для пущего эффекта взмахнула рукой, в которой держала палочку, давая себе возможность сделать несколько глотков воздуха. На его губах заиграла довольная улыбка, а глаза за стеклами очков в форме полумесяца заблестели. Сумасшедший старик… На мгновение ее сердце забилось быстрее, когда она подумала, что директор услышал слова, которыми она обменялась с, возможно, самым опасным из основателей Хогвартса, но потом она поняла, что он стоял там совсем недолго, так что не мог этого сделать. Она слегка расслабилась, когда это знание просочилось сквозь нее, напомнив себе, что некоторые вещи следует держать в секрете по нескольким причинам. — Итак, — продолжил Дамблдор своим мягким голосом, — ты, как и сотни людей до тебя, открыли для себя прелести Зеркала Иенилеж. Зеленые глаза почти непроизвольно вернулись к отражающей поверхности. Тоска наполнила их, когда она смотрела, как ее мать сплетает венок из цветов, который она возложила, как диадему, на голову зеркальной Хоуп, а отец поднимает ее и кружит, заставляя зеркальную Хоуп хихикать. Она прикусила губу, прикусывая ее зубами, чтобы унять дрожь. — Восхищает? — проворчала она себе под нос. — Едва ли. «Восхищение» — неподходящее слово для описания ситуации, в которой она оказалась. Возможно, насмешливое, но ни в малейшей степени не восхитительное. — Я полагаю, ты уже поняла, что это значит? — Дамблдор продолжил, не услышав ее ворчания. Хоуп слегка изогнулась, чтобы оглянуться на него. Ей показалось, или он действительно выглядел немного грустным? Возможно, он тоже увидел что-то, что когда-то потерял. — Оно показывает нам, чего мы хотим больше всего на свете, даже если это не может быть нам предоставлено. Ответ удивил и впечатлил Альбуса Дамблдора, который думал, что ее потребуется немного подтолкнуть, чтобы она согласилась. Дочь Лили до мозга костей; меньшего он и не ожидал. — Да, — согласился он, — однако это зеркало не даст нам ни знания, ни истины. Мужчины и женщины замирали перед ним, очарованные увиденным, или сходили с ума, не зная, реально ли то, что оно показывает, или даже возможно ли это. — Когда он сказал это, уголки ее губ опустились, а на лице отразилось раздражение. Это насмешка над ней? Она знала разницу между реальностью и иллюзией, большое спасибо. — Завтра зеркало перевезут в другое месть, Хоуп, и я прошу тебя не искать его снова. Если ты когда-нибудь столкнешься с ним, то теперь ты будешь готова. Не стоит зацикливаться на мечтах и забывать о жизни, пожалуйста, помните об этом. А теперь, почему бы тебе снова не надеть этот восхитительный плащ и не отправиться в постель? — В зеркале, — внезапно спросила Хоуп, прежде чем он успел уйти, — что ты видишь в зеркале, могу я спросить? Она заметила проблеск прежней грусти, прежде чем он одарил ее доброй улыбкой. — Я? Я вижу себя с парой толстых шерстяных носков в руках. Недоверчивый взгляд Хоупа говорил о неверии. Это была лучшая ложь, которую он смог придумать? — Носков всегда не хватает, — сказал Дамблдор, заговорщицки подмигнув ей. — Пришло и прошло еще одно Рождество, а я не получил ни одной пары. Люди настаивают на том, чтобы дарить мне книги. — И с этими словами он оставил гриффиндорца безмолвно болтать за собой. — Ах! — громко воскликнула она, лихорадочно хлопая себя ладонями по холодным щекам, пока не убедилась, что они покраснели от этого движения. — Глупая-глупая-глупая девчонка! Надо было с самого начала послушать Рона! Никуда не годный — глупый — гнилой кусок дерьма… — Хоуп? Хоуп развернулась на пятке здоровой ноги, все еще прижимая ладони к щекам. Должно быть, она выглядела просто потрясающе. — Рон? — ее первый друг был не слишком удивлен ее ситуацией (она заметила, как у него скривились губы при виде того, как она выглядела), хотя и немного раздражен. — Что ты здесь делаешь? — Пытаюсь приглядывать за тобой, — сказал он с нескрываемым раздражением. — Ты и это зеркало — плохая комбинация, знаешь ли. При этих словах она сморщила нос, борясь с желанием в последний раз взглянуть в зеркало. В конце концов, это творение Салазара Слизерина, и, возможно, оно могло быть таким же опасным, каким он был при жизни. Она поморщилась. — Что ж, — пробормотала она, подкрепляя свои слова усталым зевком, — тут ты прав, приятель. — Когда ты в последний раз спала? — спросил Рон, когда она, спотыкаясь, двинулась вперед, одной рукой обнимая его за плечи, а другой крепко обхватывая ее за талию. — Мм… не знаю, — в изнеможении пробормотала Хоуп, когда он втащил ее в дверь (наклонившись, чтобы схватить ее плащ, потому что она, вероятно, убила бы его, если бы он забыл его), дальше по коридору и поднялся на несколько ступенек. Ее мозг работал не так хорошо, как следовало бы, потому что она спросила. — Сколько часов в трех сутках? Рон приподнял бровь, едва не споткнувшись о ступеньку. — Ты не спала семьдесят два часа?! — В тот момент я не чувствовала себя такой уставшей, — пробормотала она, когда они остановились перед портретом, — но сейчас я действительно хочу спать… Странно… Рон закатил глаза, глядя на свою подругу, которая рухнула на диван, ставший ее импровизированной кроватью на время рождественских каникул, укутавшись в толстые одеяла и подложив руку под голову поверх подушки. Он был более чем удивлен, когда она мгновенно заснула. Не спал трое суток? На это Рон мог только покачать головой. Вы бы не застали его за такой глупостью, как проводить долгие часы, уставившись в зеркало, которое показывает тебе то, чего у тебя никогда не будет (по крайней мере, для нее). Он предпочел бы здравомыслие.

***

Хоуп проспала весь следующий день, что само по себе было впечатляющим достижением, поскольку Фред и Джордж часто забывали, что она дремлет на диване, не подозревая обо всем происходящем. Что было по-настоящему удачно, потому что Фред начал придумывать сценарии того, как она проснется; Джордж, целующий ее наяву, был довольно популярен (за это Джордж одарил своего близнеца сердитым взглядом). Только на следующий день она, наконец, проснулась отдохнувшей. На улице было еще темно, но Хоуп поспешила в душ и переоделась в свежую одежду, прежде чем в спешке покинуть гостиную. Было чудом, что никто из мальчиков Уизли не проснулся от шума, который она издала, но она не обратила на это внимания и, прихрамывая, спустилась по лестнице с тростью в руке, направляясь к мосту через виадук. Солнце только-только начало окрашивать небо в оранжевые и розовые тона, к счастью для Хоуп, которая давно мечтала увидеть зимний восход (и закат), но, казалось, никогда не просыпалась достаточно рано, чтобы увидеть первое. — Мисс Поттер? Профессор Макгонагалл была удивлена, увидев одну из своих любимых учениц по трансфигурации, прислонившуюся к каменному окну. На ее лице застыло удивительно радостное выражение, а глаза — темно–карие — были за миллионы миль отсюда. Она была уверена, что не слышала ее. — Мисс Поттер? Нет ответа. Она протянула нежную руку, чтобы положить ее на свой плотно обтянутый локоть, когда та внезапно отдернулась, яростно изогнувшись, ее глаза стали дикими (стали ярко-карими). — О, — выдохнула она, прижимая руку к груди. — Профессор! Вы меня напугали! — Я понимаю, — сухо сказала профессор Макгонагалл, — Разве вы не должны спать, мисс Поттер? — Спать? — начала она в замешательстве, прежде чем уставилась на раннее утреннее солнце. Она пренебрежительно махнула рукой, слегка рассмеявшись. — О, я проспала целый день; Зевс знает, что мне больше не нужен отдых. На лице профессора появилось озабоченное выражение, но она только рассмеялась и отмахнулась. — Не смотрите так обеспокоенно, профессор, мой мозг слишком активен для сна. Ее глаза приобрели тот же розовый оттенок, что и горизонт, когда она оперлась локтями о камень. Она не знала почему, но небо ее совершенно завораживало, было ли это ночью или днем, со звездами или без них (хотя, желательно, со звездами). — И почему, позвольте спросить, вы не в спальне в такую рань? — чопорно спросила Макгонагалл, окидывая ее внимательным взглядом. Улыбка, которой она одарила ее в ответ, слишком сильно напомнила ей покойного отца девочки. — Ну, чтобы увидеть восход солнца, конечно, — она слышала, веселую и насмешливую манеру Джеймса. — Могу я вас кое о чем спросить, профессор? — внезапно спросила она. — Конечно, — машинально ответила она, вспомнив, как юная Лили Эванс спрашивала ее, действительно ли имеет значение, как она унаследовала свою магию. — Вы никогда не сравнивали меня с моими родителями? Тон ее голоса был странно резким, совсем не похожим на ее эмоциональный. Это заставило Макгонагалл почувствовать себя странно виноватой, как будто она была ребенком, которого застукали за запуском руки в банку с печеньем. Честно говоря, она была так поразительно похожа на своих родителей, что было трудно не воспринимать ее как таковую, и она сказала ей об этом (высказав это как можно деликатнее). Глаза Хоуп стали ледяными, и она раздраженно фыркнула, пробормотав себе под нос что-то неприятное на французском. Она знала французский? — Мне не нравится, когда люди слишком часто сравнивают меня с моими родителями, — сказала она наконец, убирая волосы с лица и накручивая одну прядь на палец. — Они часто забывают, что я — не они. — Ее взгляд остановился на Макгонагалл, как бы говоря: «как, например, некоторые профессора». Макгонагалл слегка улыбнулась. — Приношу вам свои самые искренние извинения, если я вас обидела. И она говорила искренне. — Нет, — сказала Хоуп с веселым видом. — Я просто хотела посмотреть, признаете ли вы это. Это было настолько двусмысленно и по-слизерински, что Макгонагалл была впечатлена. Она всего несколькими словами вынудила ее извиниться. — Я не думаю, что твои родители осмелились бы на что-то подобное, — сухо сказала пожилая женщина. Хоуп рассмеялась, и в ее глазах появился новый огонек. — Приятно это слышать, — вся эта ситуация была немного странной, поскольку ученики обычно не вели непринужденных бесед со своими учителями, если только это не касалось их оценок или школьных заданий в целом. — Тогда, вы не будете возражать, если я сама задам вам вопрос? — спросила она, на что Хоуп слегка наклонила голову, снова устремив взгляд в небо. — Вы же маг-метаморф, так почему же вы не меняете цвет своих волос и глаз так часто? — она видела его всего несколько раз, когда он не был темно-красным, как у ее матери. — Мне сказали, что мне этот подходит, — спокойно ответила Хоуп, хотя ее щеки залил румянец, что очень позабавило профессора. «Каков отец, такова и дочь», — подумала она, ее привлекали рыжеволосые и все такое. — Джордж Уизли прав. Ее щеки стали цвета свеклы, и она ошеломленно уставилась на Макгонагалл. — Подождите-ка, я этого не говорила!.. — ее слова быстро превратились в бессвязный лепет, который она не могла разобрать, но в то же время в этом не было необходимости. Губы Макгонагалл растянулись в легкой улыбке, когда Хоуп подняла воротник, защищаясь от ветра, и развернулась на каблуках, продолжая ругать профессоров и рыжих хулиганов. Она часто слышала, как Лили Эванс жаловалась на это (хотя чаще всего в ее мыслях фигурировали «тряпка для ног» и «черноволосый дурак»), с небольшими вариациями, конечно. Но теперь, когда она задумалась об этом, она поняла, что никогда не слышала, чтобы Джордж и Хоуп ссорились так громко и грубо (или вообще ссорились), как ее родители. Казалось, Хоуп действительно немного отличалась от своих родителей. Фред не совсем понимал, как его угораздило помочь Хоуп слепить снеговика, но факт оставался фактом. Можно было подумать, что она перепутала его с братом, но Хоуп таких ошибок не совершала. Так уж случилось, что Джордж не закончил свою домашнюю работу, и Перси заставил его остаться в гостиной (вместе с Роном, который в последнюю минуту отложил свою домашнюю работу на каникулы) и доделать ее. Хоуп дулась и умоляла, пока, наконец, Фред не сдался (в основном для того, чтобы она просто перестала так себя вести), и его выволокли на морозный ветер. Напряженные глаза Хоуп — потому что, без сомнения, они были напряженными; он не понимал, как Джордж может так легко смотреть в них каждый день — были прищурены от сосредоточенности, когда она стояла на коленях в снегу, собирая снег в большой шар. — Тебе не холодно? — спросил он ее, приподняв бровь. Она легко рассмеялась. — Конечно, но этот снеговик будет лучшим в мире, поэтому я должна отдать немного, чтобы получить много, — решительно заявила она почти детским жестом, который заставил его задуматься секунд на пять, пока он не понял, что она шутит. — Конечно, мне холодно, тупица! Я просто хочу слепить снеговика, вот и все. Фред остановился на том месте, где лепил тело снеговика (в то время как Хоуп делала основу). — Ты когда-нибудь лепил снеговика? — осторожно спросил он, мысленно жалея, что со всем этим не справляется Джордж (она все рассказала Джорджу). Руки Хоуп в толстых перчатках замерли на снегу. — Почему ты спрашиваешь? — спросила она, и ее голос был странно высоким, что выдавало ее. — Я просто спросил, — резко ответил Фред. — Итак? Ты когда-нибудь лепил снеговика? Легкий вздох слетел с ее губ, а глаза на мгновение закрылись. Фред не был до конца уверен, почему, но она, казалось, собралась с духом, как бывало всякий раз, когда его отец сердился. — Нет, — сказала она наконец, — я никогда в жизни не лепила снеговика. — Почему нет? — спросил Фред с искренним любопытством. Хоуп поджала губы, услышав этот вопрос. — Потому что Петуния не хотела, чтобы я общалась с ее сыном или вообще развлекалась, как я теперь понимаю. Она считает, что я немного неестественная, как и ее муж, — внезапно она улыбнулась. — Вот почему я была настоящей стервой последние несколько лет. — Ты просто невероятна, — сказал Фред с некоторым благоговением, глядя на нее так, словно никогда не видел ее как следует. — Спасибо, — сказала она, кокетливо хлопая ресницами, — но я думаю, Джордж может немного приревновать, если ты будешь продолжать в том же духе, Уизли. Фред фыркнул в ответ на ее замечание, когда она вытащила из кармана морковку с оторванным кончиком и засунула в центр головы, используя набор цветных пуговиц в качестве глаз, рта и (очевидно) пуговиц спереди. Она радостно заулыбалась, хлопая в ладоши от счастья. — Вот видишь, я же тебе говорила! Он само совершенство! Фред не был так уверен, что у него такой выпирающий живот (он не совсем понимал, как именно он стал таким большим, но это было так, ну и ладно). — Вы уверена? Он выглядит немного полноватым… — О чем ты говоришь? — фыркнула Хоуп. — Он красивый! И я собираюсь назвать его Бомбур, просто на всякий случай. Фред не мог удержаться и уставился на нее так, словно у нее появилась вторая голова, когда она напевала слова песни, которую спела — к своему смущению — для Джорджа не несколькими вечерами ранее, когда читала первую главу своей любимой книги: «Разбей бокалы и тарелки! Затупляйте ножи и гните вилки! Вот что Бильбо Бэггинс терпеть не может- Разбивайте бутылки и сжигайте пробки!» Это наконец обрело смысл, когда Джордж и Хоуп объяснили это за ужином, но в то же время не имело никакого смысла вообще. И, таким образом, Хоуп стала неофициальной рассказчицей Гриффиндора, читая «Хоббита» до поздней ночи, пока ее аудитория из трех мальчиков не уснула. Она покачала головой; Уизли никогда не менялись, не так ли?