Первое пришествие Сатаны.

      В самый разгар торжественной части сего «бала Сатаны» — открытия нового учебного года; когда многим ребятам уже успело поплохеть от неимоверной жары (обычное дело для линеек в России и, наверное, не только в ней), — даже до, казалось бы, стойкой Ады донёсся удушливый смрад. Несло потняком и кариозной вонью. Именно из группки «табора» её класса; со стороны огромного, жирного, лицом напоминающего гранат, пацана… нет, вернее, его можно было назвать только громадным облаком этой самой вони. Рыжий, прыщавый толстяк, что всё начало несусветной и уже успевшей заебать не только Рому линейки подозрительно посматривал в сторону новенькой, наконец, глумливо отозвался, дав о себе знать.       — Эй, новенькая-хуёвенькая, а хули ты к Пятифану липнешь, а? — пробасил тот, шепнув в сторону, чтобы «его Пятифан» не услышал. Но, видимо, просчитался в этом, забыв об исключительном слухе своего «воеводы».       — Сука, хрюндель, отвали хоть ты.       — У меня вообще-то имя есть, Романыч, — показушно обиделся здоровяк.       — Да-да, Свинён, завались уже, — отмахнулся шатен от настырного «товарища», имея ввиду, что его, судя по всему, звали Семён. — Вот, Адочка, это тот, о ком я тебе говорил… что с ним долго возились при зачислении. Проблемный он. В пятом классе к нам перевёлся, теперь вот второй год в сельской шараге гниёт.       — Очень нескромно ты о друге, — шарахнулась Ада, хоть и не скрывала своего омерзения к ещё одному обидчику. В её тоне не было ни тени сочувствия к Семёну. Её голос был ровным и тихим, и это заставило жирдяя напрячься, чтобы её расслышать. Семён. Конечно. Ада уже поняла, что в этом классе не будет ни одного «нормального» имени. Каждый здесь был помечен прозвищем или, как в случае с ней, — титулом. Удушливый смрад, идущий от Семёна, был настолько густым, что казалось, можно его потрогать. Этот запах, смесь немытого тела и старых носков, был самым убедительным аргументом против него. Ада не отшатнулась от запаха. Она была сосредоточена на этом Семёне. А его взгляд, полный злобы и завистливого любопытства, был адресован ей. Он не хотел Рому — он хотел её. Как новую цель.       — Он мне не друг, — быстро вставил Рома, чуть наклонив голову к Аде. — Он… мой побочный эффект. Семён, почувствовав, что новенькая его игнорирует, попёр напролом.       — Ты чё, оглохла? Или чё, городская? Я тебе говорю: хули ты присосалась к Ромке? Ада, наконец, повернула голову и посмотрела на Семёна. Её глаза были холодными и ясными одновременно.       — Я не присосалась. Сосут другие, низкосортные швали вроде тебя, — заметила она. — Я стою. А липнешь здесь ты. Потому что ты, Семён, весь липкий. По рядам класса прошёлся сдавленный смешок, тут же оборванный строгим взглядом Лилии Павловны. Даже Бяша, стоявший рядом с Ромой, хихикнул в кулак, демонстрируя отсутствие страха перед Семёном. Семён побагровел. Не от жары, а от ярости. Городская девчонка, которая пахнет вкусным, яблочным шампунем, публично назвала его липким.       — Ты щас огребёшь, шлюха! — прохрипел он, делая неловкое движение, чтобы выйти из строя. Рома, мгновенно, не повышая голоса и даже не глядя на Семёна, сделал шаг. Он встал чуть позади Ады, а затем, небрежно, но с убийственной точностью, наступил на носок громадного кроссовка Семёна.       — Убери свою тушу, Свинён, — голос Ромы был тихим, как шёпот над могилой. — На линейке не пердят. Иначе я сам тебя умою. Прямо здесь. Семён ойкнул и тут же отдёрнул ногу. Он знал: Рома не шутит. Если Пятифанов обещал «умыть», — то это, как минимум, было бы унижение перед всем классом. Здоровяк задрожал, глядя на Аду с такой ненавистью, что если бы взгляды убивали, Ада упала бы замертво.       — Ты ещё поплатишься, новенькая. Ты не знаешь, к кому прилипла, — прошипел Семён, отступая на шаг, чтобы избежать дальнейшего конфликта.       — К тому, кто не воняет, — моментально парировала Ада. Она не дала ему даже секунды на то, чтобы отдышаться. Она победила в этом раунде, и победа была горькой, но важной. Рома тихо фыркнул, словно одобряя её жёсткий стиль. В этот момент на трибуну вышел директор, и гулкое эхо его голоса прокатилось по школьному двору. «Уважаемые ученики! Уважаемые педагоги!» — начало торжественной части. Ада стояла ровно, но её глаза не отрывались от толпы. Лилия Павловна, стоявшая у края класса, бросила на Рому и Аду такой испепеляющий взгляд, что, казалось, её костюм сейчас загорится. Она тут же кивнула Кате Смирновой, которая принялась усиленно делать вид, что записывает слова директора в свой идеальный блокнот.       — Смотри, — Рома тихонько толкнул Аду локтём. — Начинается. Он не имел в виду речь директора. Ада проследила за его взглядом. В самом конце школьного двора, там, где асфальт переходил в бурьян, а за ним маячили первые, тёмные ели леса, стояла странная, неподвижная фигура. Высокая, в тёмной, почти черной одежде, выделяющаяся на фоне школьников. Это был человек в маске. Маска была белой, гладкой, без рта. Только два круглых, чёрных провала для глаз. И на самой макушке — два длинных, но мягких, округлых уха. Маска Зайца. Ада мгновенно вспомнила ночной шёпот: «Для медведя, для лисы, Зайчик, кушать принеси!» Фигура стояла абсолютно неподвижно, не сливаясь с фоном, а наоборот — притягивая к себе всё внимание. Никто, кроме них двоих, кажется, его не видел. Все были сосредоточены на торжественной речи, на жаре, на собственных волнениях. Но Заяц смотрел исключительно на шестой «В». И, судя по тому, как напрягся Рома, — этот Заяц смотрел именно на них.       — Глюки? Акклиматизация? — прошептала Ада, стараясь сохранить выражение полного безразличия.       — Это не глюки, Ади, — его голос был сухим, как осенний лист. — Это Хозяин пришёл посмотреть на класс. На нашу шарагу. И на новеньких. Заяц медленно, едва заметно, наклонил голову в их сторону. И в этот момент Аде показалось, что она почувствовала тот же самый, леденящий, голодный взгляд, который видела ночью в лесу. Линейка продолжалась. Звучала тошнотная, парадная музыка и лились противно-слащавые песенки и стишки о «беззаботной учёбе». Но Ада поняла: её «новый ад» не будет ограничиваться школой. Он уже пришёл на школьный двор. Рома же не отводил взгляда от фигуры в белой маске. Директор школы, стоявший на трибуне, говорил что-то о «светлом будущем», «новых горизонтах» и «России, которую мы заслужили»; но его слова были всего лишь белым шумом.       — Ты его видишь, да? — прошептал Рома, даже не шевельнув губами. Он говорил так тихо, что Ада едва расслышала его сквозь эхо директорского голоса.       — Вижу, — ответила Ада, не меняя выражения лица. Её взгляд был прикован к Зайцу, который стоял как чёрная метка на фоне светлого дня. — Он смотрит.       — Это вот Хозяин… наверное, — Рома выдохнул это слово, словно оно было тяжёлым. — Его все знают. И все делают вид, что не видят. Он всегда приходит на линейку первого сентября. Посмотреть. Выбрать.       — Выбрать что? — Ада почувствовала, как её ледяная броня начинает трескаться. Она снова вспомнила ночную считалочку — «Зайчик, кушать принеси».       — Не спрашивай, — шатен нервно оглянулся. Лилия Павловна не смотрела, она слушала директора с видом идеальной работницы и подчинённой. — Главное, что он стоит там. На границе. Забор — это наша граница.       — А что это за «ЧГ», о котором ты говорил? Тот самый барак? — Ада решила атаковать самое слабое место в его защите — его знание. Рома вздрогнул. На его лбу проступили капельки пота, не связанные с жарой.       — Чёрный Гараж, — его голос стал ещё тише, почти неразличимым. — Это… это не место, Ади. Это вход.       — Вход куда?       — В лес. Туда, куда они уходят. Рома замолчал. Он сжал кулаки.       — Ты спрашивала про Бяшу, почему он такой нервный? — Рома перевёл взгляд на своего друга, который стоял, уставившись в землю и дрожа. — Он наш… проверенный. В прошлом году его старшаки заставили пройти «тест на пацана». Типа свой.       — Ночью? — предположила Ада.       — Ночью. В самый пик холода. Заставили дойти до Гаража, постучать в ворота три раза и позвать их, — Рома тяжело вздохнул. — Бяша вернулся. Но он вернулся другим. И после того самого случая это прозвище так и приклеилось к нему, бедняге.       — Что он увидел?       — Он не говорит, — Рома покачал головой. — Он просто говорит, что ворота открылись сами. И что оттуда пахло… зимой. И чем-то сладким. Ада крепче сжала в кармане деревянный клювик. Вот почему Бяша, даже находясь рядом с местным авторитетом, выглядит так, словно его в любой момент могут сожрать. Этот легкомысленный на вид бурятёнок видел, что скрывается за фасадом обычной жизни.       — А ты? — Ада посмотрела Роме прямо в глаза. — Ты там был? Рома не ответил. Он лишь прищурился, и в его взгляде читалось: «я знаю больше, чем говорю. И это спасает мою жизнь». В этот момент директор закончил свою речь. Прозвучал звонок, протяжный и фальшивый. Линейка окончена.       — Класс, за мной! Быстро! — Лилия Павловна, словно очнувшись от транса, тут же бросилась к своему классу, чтобы взять их под контроль.       — Всё, разговор окончен, — прошептал Рома. — Сегодня ты увидела только верхушку айсберга. Теперь иди в класс. Ада последний раз посмотрела на опушку леса. Заяц исчез. Остался только лес. И густой, плотный воздух, в котором витало обещание чего-то ужасного и неотвратимого.       — Ром, — тихо сказала Ада, когда они уже двигались в толпе. — А что, если я не хочу держаться подальше от Гаража? Пятифанов не ответил. Он лишь нахмурился, его лицо стало мрачным. Он проложил путь через толпу школьников, распихивая мешающих в стороны, и они вдвоём, как два тёмных пятна, вошли в школу. Лилия Павловна уже ждала их у лестницы, готовая продолжить свою битву за порядок.

* * *

      Как только Ада отошла на приличное расстояние, за её спиной послышался какой-то сдавленный смешок, который звучал словно предупреждение:       — Тогда тебе пизда. Ибо гараж это… не просто гараж. Могу рассказать страшилку о нём, но в классе, если только захочешь. Ада не обернулась. Она знала, что это был Рома, и это было его последнее слово, произнесённое уже в толпе; чтобы никто не услышал, кроме неё. В этом обещании «страшилки» была не только угроза, но и неявное приглашение. Главарь банды принял её вызов.       — Захочу, — прошептала Ада в ответ, не меняя темпа. Школа номер семьдесят была старым, гулким зданием. Коридоры пахли вековой пылью, хлоркой и сладковатым запахом гладиолусов, которые несли в руках ученики. Их класс, шестой «В», располагался на втором этаже, в двести четвёртом кабинете, что Ада сразу отметила как маргинализацию. Четыре — число смерти. Символично. Лилия Павловна, скрестив руки на груди, стояла у входа, словно цербер. Руководительница пропускала учеников по одному, и каждый её взгляд был укором.       — Екатерина, ты садишься на первую парту к окну, — сухо распорядилась женщина, не давая никаких намёков, что Смирнова — её родная дочь тем, кто этого ещё не знал. — Полина, к тебе я никого не подсаживаю. Пятифанов, садитесь с Будаевым за свою «Камчатку», но не думайте, что я за вами не слежу! Чтоб тише воды, ниже травы у меня были! Кстати, Игорь, тебе я настоятельно рекомендую всё-таки вникнуть в новый материал, если не хочешь быть хуже Пятифанова. Да, не смейся так, ты действительно пока что не хуже. А Романа даже неблагополучные родители не оправдывают. Бяша, заслышав это, мигом стушевался и притих, ибо у самого мать была не лучше. Когда очередь дошла до Ады, учительница буквально загородила ей дорогу.       — А ты, Вась… или как там тебя, новенькая, сядешь с Екатериной. Будешь равняться на отличницу. И никаких глупостей. Ада остановилась. Катя Смирнова уже сидела за первой партой, демонстративно вытаскивая чистую тетрадь. Её зеленые глаза сияли от торжества. Это была идеальная ловушка: сидеть с главной сплетницей и доносчицей, быть под постоянным надзором и отрезанной от поля. Ада не собиралась этого допускать.       — Лилия Павловна, — спокойно начала Ада, словно извиняясь. — У меня плохое зрение. Я забыла очки в Омске. Но если я сяду именно к окну, даже если это первая парта, — солнце будет мне светить прямо в глаза. Васильева знала: это чистая ложь. Но её голос был таким безупречно вежливым и логичным, что учительница на мгновение растерялась.       — Что? Ты не указала это в анкете!       — Ах, там была такая спешка… — Ада вздохнула, изображая лёгкую усталость. — Мне нужно сидеть где-то в середине ряда, но подальше от света. Например, у стены. Лилия Павловна недоверчиво посмотрела на Аду, но не могла прямо обвинить её во лжи, чтобы не нарваться на конфликт с родителями (хоть и пьющими).       — Хорошо. Тогда сядь… — женщина быстро просмотрела парты у стены и остановилась всё-таки на среднем ряду. Там, на второй парте, сидела угрюмая, черноволосая Полина, и пустовала парта прямо за ней.       — Сядь за Полиной Морозовой. И никаких разговоров! Полина — лучшая ученица, не смей ей мешать. Ада кивнула, но направилась не к парте Полины. Она прошла к середине второго ряда и остановилась у пустой парты рядом с «Камчаткой» Ромы и Бяши.       — Я сяду сюда, Лилия Павловна, — объявила Ада. — Здесь мне будет комфортно. Лилия Павловна вспыхнула. Мол, без году один день, — а уже свои порядки наводит эта новенькая. Эта парта находилась ровно перед Ромой. Это было слишком близко к очагу беспорядка.       — Но там же сидит…       — Там никого нет, — прервала Ада, словно школьным уставом. — А мне нужно место, чтобы учиться. Не дав учительнице опомниться, Ада бросила свой рюкзак на стул и села. Победа! Лилия Павловна, поняв, что проиграла битву, не стала развивать конфликт дальше. Она развернулась к доске, еле сдерживая гнев. А Васильева, тем временем, ликовала, — ведь всё шло по её плану: ближе к тому, кто ведал почти всеми «байками» про странности сего посёлка. Пока что по её плану. Ада села за парту и почувствовала, как её тело мгновенно расслабляется от маленькой победы. Она не смотрела на Рому, но чувствовала его присутствие прямо за спиной — плотное, уверенное, слегка насмешливое. Лилия Павловна, вскипев, повернулась к доске, начав писать тему классного часа каллиграфическим, но злобным почерком: «Россия, которую мы заслужили: традиции и будущее». Её мел скрежетал, словно она пыталась не написать, а процарапать эти слова в доске. Ада достала свой блокнот и идеально заточенный карандаш. Привычка к порядку была сильнее страха. Катенька Смирнова, сидящая за первой партой, нервно обернулась. Её глаза, полные яда, встретились с глазами Ады. Катя открыла рот, чтобы что-то сказать, но Ада, не меняя выражения лица, просто подняла карандаш и сделала вид, что готовится конспектировать. Катя с негодованием отвернулась. В этот момент Ада почувствовала лёгкий, почти невесомый толчок в затылок. Рома. Ада, не оборачиваясь, наклонилась чуть ниже, прикрывая рот ладошкой.       — Ты просила страшилку, Ади, — прошептал тот ей в спину. Его голос был приглушён, словно он говорил в воротник. — Только слушай внимательно, и не дёргайся, когда я говорю. Ада едва заметно кивнула.       — «ЧГ» — это Чёрный Гараж, значится. Стоит на старой дороге, ведущей к поселковому кладбищу. Там, где лес уже совсем близко, — начал Рома. — Это не просто барак, это… капище. Ада вспомнила заброшенное деревянное строение и облезлый рисунок зайца на углу.       — Понимаешь, в этой глуши всегда была своя вещь. До совка, при совке, и сейчас. Люди исчезали. Скот пропадал. Все знают, что есть они. Те, кто в масках. Хозяева. Рома сделал паузу. Ада слышала, как он нервно шевелит пальцами по парте сзади.       — Гараж — их ворота. Никто из взрослых не подойдёт к нему после захода солнца. А пацанам… пацанам надо проверять, насколько ты свой. Насколько ты готов видеть.       — Тест, — прошептала Ада.       — Именно. Тест на храбрость. Самый простой, самый страшный. Идёшь ночью. Доходишь до Гаража, который стоит в абсолютной тьме. Скребёшь по воротам, — Рома провёл по её волосам кончиком карандаша, изображая скрежет. — Три раза. И зовёшь.       — Кого?       — Хозяина, естественно. Или любого, кого увидишь в лесу. Рома понизил голос до шелеста.       — В том году, когда Бяша прошёл этот самый тест почти ценой своей жизни… он плакал постоянно. Над ним все издевались. Старшаки его взяли. Пашка, Боян, — те, кого ты видела. Заставили идти. Он пошёл. Бухой, конечно. Но пошёл.       — И?       — Бяша вернулся на рассвете. Весь белый, как мел. От него пахло как от погреба — сырой землёй и… знаешь, как пахнет гнилое, перезрелое яблоко? Сладковато-тухло. Он всё рассказал. Он постучал, — Рома затаил дыхание. — И ворота открылись. Ада почувствовала, как по её затылку пробежал холодок.       — Он не видел там никого. Просто… тьма и холод. Как будто за воротами был не сарай, а конец зимы. И он услышал голос. Нечеловеческий. Не слова. Просто… звук. И Бяша понял: он не должен был выживать. Он должен был стать… ну, ты поняла. Рома тяжело выдохнул, а товарищ его, кажется, и вовсе чуть было под парту не уполз от концентрированного нагнетания ужаса.       — Его что-то не пустило. Он упал в грязь, и когда очнулся, ворота были закрыты. Теперь он боится. Всего боится. Вот почему я его держу рядом. Он видел и остался живым. Это важно. Ада медленно переварила услышанное. Это было идеально. Легенда, привязанная к реальному месту, усиленная страхом живого человека и подтверждённая её собственным, ночным наблюдением.       — Значит, Заяц, которого я видела на линейке, — это…       — Это Хозяин, который пришёл посмотреть на нового героя, — Рома закончил за неё. — И ты, Ади, слишком быстро на него посмотрела. Он тебя заметил.       — Понятно, — сказала Ада, и в её голосе снова зазвенел стальной цинизм. — Значит, мне нужна его маска. Рома дёрнулся.       — Ты что несёшь?! Ты хочешь, чтобы тебя сожрали?!       — Я хочу знать правила, Пятифанов. Чтобы играть, нужно знать, какие фигуры на доске и какие ставки. Ты мне дал две: Гараж и Заяц. Я беру их в работу. Ада почувствовала, как Рома за ней затих. Он, очевидно, ожидал, что новенькая — как это обыденно для них — испугается, начнёт плакать или, по крайней мере, попросит защиты. Но она отреагировала как опытный шахматист. В этот момент, Ада ощутила на себе взгляд. Не злой, как у Кати, и не оценивающий, как у Ромы, а проникающий. Васильева мигом подняла глаза. Прямо перед ней, на второй парте, сидела Полина Морозова. Черноволосая девочка, до этого смотревшая в пустоту, теперь медленно повернула голову. Её глаза, — такие же голубые, как у Ады, но более тёмного, морского оттенка, — смотрели прямо на новенькую. В них не было эмоций — только глубокая, древняя печаль. Она не слышала шёпота Ромы, но знала, что они говорили о Гараже и Хозяине. Полина не проронила ни слова; но медленно, едва заметно, постучала тонким пальцем по своему футляру со скрипкой, стоявшему рядом с её партой. Это был второй ключик. Первый она нашла у барака. Второй был здесь, в классе.       — Что с ней? — шепнула Ада Роме.       — Полина? Она всегда так. Боится, что её дед что-то найдёт, — Ромка быстро отмахнулся. — Она не в нашей игре. Она наблюдатель.       «Или жертва», — очень нескромно подумала Ада. В это время Лилия Павловна, закончив писать на доске, обернулась. Её глаза, полные торжества, остановились на Кате.       — Итак, класс. Начнём с главного. Я попрошу… Екатерину Смирнову, нашу старосту, зачитать нам отрывок из сочинения о традициях нашей малой Родины. Нам надо объяснить новенькой, какие у нас здесь правила. Катя встала, сияя от важности. Её зелёные глаза снова встретились с Адиными, и в них была чистая, нефильтрованная угроза.       — «Традиции нашей малой Родины»… — начала Катя, с фальшивой интонацией. — В Сибири, в посёлке, где мы живём, главный закон — это порядок и уважение к старшим. Здесь не любят тех, кто… — Катя сделала паузу, специально затягивая. — …не похож. Здесь не любят тех, кто носит одежду, которая не подходит, и тех, кто смотрит на других, как на грязь. Главный закон — знай своё место. Староста не читала — она говорила прямо в лицо Аде. Это было открытое объявление войны.       — …А главное, что нам оставили наши предки, это лес. Он нас кормит, он нас прячет. И он… — Катя взглянула на Лилию Павловну, которая стояла, удовлетворённо улыбаясь, — …он забирает только тех, кто этого заслужил. Тех, кто нарушает наш порядок. Ада слушала, не моргая. Катя говорила о порядке и лесе. И о порядке в лесу, видимо. Юная натуралистка хренова. Но, вместо правил поведения в лесу и запрете разжигания костров, блондинка почему-то говорила о законах Хозяина, используя язык сочинения.       — Отлично, Катенька! — Лилия Павловна захлопала в ладоши. Ада, не двигаясь, взяла карандаш и в своём блокноте, под заголовком «Правила», написала: 1) Порядок (Смирнова/Учительница). 2) Забирает (Лес/Хозяин). 3) Не похожа (Я). Она медленно оторвала взгляд от блокнота и посмотрела на Рому. В его кофейных глазах читалась смесь восхищения и ужаса.       — Ты завела себе врага, Ади, — прошептал он, и его голос звучал почти с любовью. Стоп, чего… Ладно. Она ещё поразмыслит над этим. — И это не Семён.       — Знаю, — ответила Ада, не отрываясь от своего первого в этой школе конспекта, который она не стала переписывать в тупую с доски, а придумала свой. — А теперь давай продолжим про Гараж. Какая там была дорога на кладбище? Мне нужно знать точный адрес входа в твой персональный ад, Ромыч.       — Я не говорил, что этот ад — мой, — удивлённо фыркнул шатен, но взгляда не отвёл. — И ты ещё не дослушала.       — Ад не твой? Ад пуст, все демоны сюда слетелись… — темноволосая зачем-то начала цитировать великого Шекспира, чем, похоже, немного испугала сидящего рядом Бяшу. Бурятёнок дёрнулся и мигом покрылся потом, а потом что-то затараторил на ухо товарищу.       — Ром, она мне не нравится, на… Слишком много знает, на.       — Угомонись, бяка-бояка, — шатен устало закатил глаза, пресекая возможную Бяшину истерику.       — Ты уж определись, Бяша я или Бяка, на, — в отличие от Семёна, обидчивость Игоря была очень даже миленькой, как и сам парнишка бурятской внешности.       — А почему Бяша-то? — вдруг решила разбавить обстановку Ада, обращаясь теперь к бурятику, подперев щёку рукой и склонившись над их партой в каком-то интересующемся жесте.       — Я волк в овечьей шкуре, на, — горделиво пропел Игорь, и от его прежней зажатости не осталось и следа. Пятифанов, кажется, так не считал.       — Потому что блеет, как овца. Она не дослушала, Игорян.       — Ой, бля, иди нахуй! — не сдержался тот, мигом заменив излюбленную частицу на полное её наименование.       — Так, всё, чё там… Про Гараж, да? — Рома делал вид, что не видит и не слышит Игоря, вспоминая примитивную страшилку для детей. — Ага, вот. В чёрном-пречёрном городе, на чёрной-пречёрной улице стоит чёрный-пречёрный гараж… Бяша мгновенно сник, пытаясь судорожно выдохнуть.       — …и он знает о тебе всё. Что любишь, с кем дружишь. Это не просто гараж… — шатен специально говорил с паузами, дабы нагнать ощущение липкого ужаса, даже если они сейчас находились на первом уроке в новом учебном году. А ещё, видимо, для того, чтобы сидящий на соседнем ряду Семён обернулся в оцепенении, — Это… самый настоящий… чёрный…       — Маньячелло! — вставил свои «пять копеек» чуть охрабревший (или охуевший, в контексте Ромы) Бяша и тут же подозрительно сощурился. — Ой, Адка-а-а… чую, тебе будет не сладко, на. Ада едва сдержала улыбку. Рома был прирождённым рассказчиком, а этот «Бяша» — идеальным, нервным аккомпанементом. Шекспир и «Маньячелло» в одной сцене — это было слишком, даже для шестого «В».

* * *

      На слове «Маньячелло» терпение Лилии Павловны лопнуло. Оно прозвучало слишком громко, слишком пошло и слишком не соответствовало теме «Россия, которую мы заслужили».       — Пятифанов! Будаев! Васильева! — голос учительницы разорвал тишину класса, как удар хлыста. — Я вижу, ваше общение сразу же даёт плоды! Ни дня не прошло! Лилия Павловна развернулась, её лицо было красным от возмущения. Она подошла прямо к их «Камчатке», проклиная тот момент, когда позволила новенькой сесть перед Ромой.       — Будаев, встать! Твой манчелло, — она специально исковеркала слово, — не имеет отношения к традициям! На перемене чтобы ты, Пятифанов, и ты, Васильева, были у меня в учительской. Сейчас же — чтобы я не слышала ни единого звука из вашей компашки. Бяша, поняв, что нашкодил, тут же встал и начал сбивчиво извиняться, картавя и потея.       — Лилия Павловна, на, простите, я не нарочно…       — Тихо! — рявкнула учительница. Пока Лилия Павловна отчитывала Бяшу, Ада быстро наклонилась над блокнотом.       — Значит, Гараж знает всё, — прошептала темноволосая, не поднимая головы, обращаясь к Роме, который молча наблюдал за происходящим. — Ты просил меня не лезть. Но если он знает, что я люблю, и с кем дружу; значит, чем меньше я буду это афишировать, тем меньше он получит данных. Я поняла. Секретность — моё оружие.       — Ты неисправима, Ади. — Рома усмехнулся, но в его глазах больше не было прежней бравады, только мрачное принятие факта. — Но это правда. Он не действует в открытую. И да… — Рома кивнул на Семёна, который, услышав о наказании одноклассников, сидел с довольной ухмылкой, — …те, кто сливает ему информацию, здесь получают преференции. Ада и Рома одновременно взглянули на Семёна. Рыжий толстяк мгновенно надулся, но поспешно отвернулся, делая вид, что читает что-то в учебнике. Ада поняла: Семён — один из «осведомителей» Хозяина, сознательно или нет. И тут же её взгляд перескочил на Полину Морозову, сидящую перед ней. Полина, до этого неподвижная, медленно подняла руку и, не глядя на Аду, сделала едва заметный жест. Она скрестила указательный и средний пальцы, а затем опустила их на свой футляр. Это был жест защиты. Или оберега. Только от кого? От Ромки, что ли?.. Полина, как и Бяша, видела что-то. Но в отличие от пугливого бурята, который стал жертвой, юная скрипачка, похоже, нашла способ защититься. И сейчас она предупреждала Аду.       — Ладно, — сказала Ада, возвращаясь к своему блокноту. — Секретность, оружие, оберег. Спасибо за адрес, Ром.       — Какой адрес? Я тебе ничего не говорил, — Пятифанов изобразил полнейшую невинность, но его глаза блестели, выдавая с головой.       — Ты сказал: старая дорога к кладбищу. Этого достаточно, чтобы нанести его на карту, — ответила Ада, и принялась в блокноте чертить схему посёлка. Лилия Павловна, наконец, загнала Бяшу на место, вернулась к доске, но не сводила глаз с «компании».       — Открываем тетради, записываем тему… — голос её дрожал от сдерживаемого бешенства. Ада записала тему и, чуть наклонив голову, прислушалась. В классе было тихо. Но только новенькая чувствовала, как в этом воздухе, наполненном запахами мела и уходящего лета, витает Лес. И она была готова искать ворота.