Его Ади.

      — Пап, ты работу думаешь искать? — пробурчала Ада, входя в дом. — Как-то нелогично будет потом о тебе рассказывать, если придётся. А придётся. Ну, знаешь, если вдруг тебя попросят где-нибудь поштукатурить или кран починить. Как это в городской школе было, помнишь?       — Лучше пусть из-за твоего поведения вызовут, — иронично усмехнулся отец, явно протрезвев. Слава Богу.       — За моё поведение я отвечаю сама, — ответила Ада, не вдаваясь в подробности. Она знала, что её «поведение» теперь будет не просто плохим, а замеченным Совой. А если её поведение приведёт к вызову отца в школу, то это будет только во вред её стратегии секретности. — Понятно. Значит, я сама себе расположена. Наконец-то повзрослела. Спасибо за доверие, папочка. Последнюю фразу Васильева-младшая произнесла даже без иронии, мигом спрятав всё своё показное острословие. Отец ничего не ответил. Ада знала, что добилась максимума на сегодня: отец был трезв, и она получила его молчаливое разрешение на самоуправление. Засыпая, Ада положила под подушку уже не один, а два предмета: деревянный клювик и старенький крестик, оберег Полины. Казашка-полукровка не верила в христианские кресты, но верила в ритуалы. Если они помогали Морозовой держаться подальше от Гаража, то помогут и ей. Наверное. Если только Ада из «Земного ада» действительно не проклята, — как ей второпях сообщила новая одноклассница.

* * *

3 сентября я календарь переверну.. Вторая битва за парту

      Утро третьего сентября встретило Аду прохладой и ярким солнцем, которое лишь подчеркивало её усталость. Но темноволосая уже была собрана заранее, чувствуя некий стыд и повышение ответственности. Она пропустила день школы; и теперь её ждала не просто учёба, а допрос. Новенькая вошла во всё ещё непривычный класс, до сих пор путаясь в табличках и расположении кабинетов. Но «204-й», что располагался на втором этаже, довольно быстро отыскала, даже не прибегнув к чужой помощи и, что самое главное, — не стала объектом очередной, глупой насмешки. Большинство учеников уже сидело на своих местах. Рома и Бяша были на своей «Камчатке», Катя — на первой парте среднего ряда, а Полина — за ней, на второй. Ада прошла прямо к своему месту — ровно перед Ромой.       — Привет, прогульщица, — тихо, но ехидно бросил шатен, раскачиваясь на стуле.       — Привет, пророк, — парировала Ада, не оборачиваясь. Но говорить было некогда. Не успела Ада сесть, как у входа появилась Лилия Павловна. На её лице застыла маска праведного гнева.       — Васильева! Живо к директору! Немедленно! Ты где была вчера?! Ада встала, демонстрируя идеальную осанку, и направилась к учительнице. Она знала, что любая ложь должна звучать безупречно.       — Лилия Павловна, я была вынуждена заниматься оформлением документов в отделе образования. Мой отец… — Ада вздохнула, изображая печаль, — …он неважно себя чувствует, и мне пришлось взять это на себя. Я не могла отвлекать вас. Ложь была вполне убедительна, потому что отец-алкоголик был в анкете. Учительница не могла проверить это сразу, а наезд на бедную дочь пьющего родителя был бы непедагогичен. Но… убедительна только для самой Ады, не будь Лилия Павловна такой принципиальной.       — У нас нет никакого отдела образования. Посёлок в глуши, забыла? Всей этой волокитой занимаются школьные кадры и завуч, — классная руководительница была непреклонна. Один — один в пользу учителя. Ада не дала паузе затянуться.       — Лилия Павловна, — её голос стал тише, почти доверительным, но с нотками отчаяния, — дело не в школьных кадрах. Завуч, Зоя Игнатьевна, вчера сказала, что у них возникли региональные проблемы с моим переводом из Омска. Что-то с печатями, понимаете? Я поехала в районный центр. Я не могла рисковать, что меня не зачислят. Папа не в состоянии, а я не могу остаться без аттестата. Ада сделала вид, что готова расплакаться, хотя её цинизм служил безупречной защитой от этого. Она апеллировала к самым страшным страхам провинциального учителя: бюрократии, региональному начальству и родительскому скандалу. Лилия Павловна сглотнула. Районный центр — это уже другая инстанция. В маленьком посёлке она могла бы соврать; но против районного масштаба, особенно когда речь идёт о запутанных документах из далёкого Омска, её власть была бессильна. Её учили избегать конфликтов с вышестоящими инстанциями.       — Так, Васильева! — учительница сделала шаг назад, проиграв моральную и административную битву. — Ты, значит, была в райцентре… Но почему ты не позвонила?       — Куда, в рельсу? — даже здесь темноволосая позволила себе слегка съязвить, но лишь слегка. И так уже набедокурила в первый свой день в новой школе. — В нашем доме телефон не проведён, а пейджера у меня, знаете ли, нет. Рома с Бяшей тихо захихикали, прикрываясь учебниками. Лилия Павловна, сдерживая ярость, стояла в абсолютном ступоре. Городская девчонка, которая вместо слёз и страха демонстрирует безупречное знание бюрократических ужасов, была чем-то новым. Её логика, её отточенные фразы — против этого не было приёмов.       — Тихо! — прошипела Лилия Павловна, её взгляд метнулся к их парте; но «страж порядка» не могла рисковать новым, публичным скандалом. Она проиграла. — Хорошо, Ада. Тьфу ты, Васильева. Я проверю информацию в райцентре. А пока… Она снова стала цербером, но теперь её наказание было социальным, а не административным.       — Ты пропустила вчерашний день. И тебе, конечно, придётся навёрстывать. Екатерина! — Лилия Павловна обратилась к дочери, чей взгляд сверкал от предвкушения. — После уроков ты даёшь Васильевой все свои конспекты, чтобы она переписала. И ты, Васильева, будешь работать с Екатериной, пока не наверстаешь упущенное. Это касается и твоей дисциплины. Екатерина — наш образец. Будешь к ней равняться. Катя смерила Аду торжествующим, победным взглядом. Учительница не смогла изгнать её от Ромы, но зато прикрепила к ней главного надзирателя. Личного архангела. Весело.       — А вас, Пятифанов и Будаев, ждёт разговор после уроков! И попробуйте только мне ещё раз сбежать с занятий! — бросила Лилия Павловна, прежде чем, наконец, выйти к доске. Где-то на третьем ряду противно захохотал Семён, явно торжествуя над сменой вектора принижения. Ада села за парту. Она чувствовала себя, как шахматист, пожертвовавший пешкой — своим временем и комфортом — ради сохранения стратегически важной позиции.       — Ну, Ади, ты сегодня прямо Штирлиц, — прошептал Пятифан ей в спину, как только учительница отвернулась, взяв в руки мел.       — Ты забыл мне сказать, что твой ад не имеет постоянного адреса, штандартенфюрер Мюллер, — прошептала Ада в ответ, не оборачиваясь. Она сразу перешла к делу. — Я была на дороге к кладбищу. Там пусто. Но я нашла метку. Круг и ухо зайца. Гараж движется, хоть я его и не видела ещё. Роман замер. Ада чувствовала, как его насмешливость мгновенно исчезла.       — Ты нашла что? — его голос стал напряжённым. — Ты не должна была туда ходить.       — Нашла. И знаю, что ты мне не всё рассказал. Что ты скажешь о проклятии Совы? — Ада тихонько поскребла ногтем по краю парты, имитируя стук по дереву. Рома отшатнулся, издав короткий, нервный смешок.       — Ты… ты говорила с Полиной? — это был не вопрос, а констатация факта. — Ты ей доверяешь больше, чем мне? Ты сошла с ума!       — Я ей доверяю больше, чем твоему секретному кодексу. Она дала мне это, — Ада незаметно, под партой, показала Роме кончик крестика, а затем спрятала его. Шатен посмотрел на крестик, затем на спину Полины, что сидела впереди.       — Морозова… — пробормотал он с каким-то благоговением, что сразу стало ясно: хулиган к скрипачке неровно дышит. Но было ли у них будущее? — Она не с нашей улицы. Она… особая.       — Ром, — Ада говорила быстро, пока Лилия Павловна записывала на доске план урока. — Если Гараж движется, значит, он приходит тогда, когда его не ждёшь. Мы должны выяснить, когда и зачем. И кто, кроме Семёна, является осведомителем этой Совы. — Ада демонстративно перевела взгляд на сидящего на предпоследней парте крайнего ряда толстяка, ковыряющегося в носу и полностью игнорирующего учебный процесс. — Потому что жирный… вряд ли.       — Ты слишком спешишь, Ади, — Ромин голос стал почти умоляющим. — Ты нашла слишком много. Ты знаешь, что он пометил тебя. Ты не понимаешь, это не игра!       — Вся наша жизнь — игра, Ромочка, и я не собираюсь быть в ней «Зайчиком», — ответила Ада, намеренно приплетая сюда шекспировские мотивы; её тон был окончательным. — Твои страшилки уже не работают. Мне нужны факты. Я буду говорить с Полиной и дальше, нравится тебе это или нет. А ты… ты будешь мне говорить, куда Сова летит дальше. Шатен не ответил. Он откинулся на спинку стула, и Ада почувствовала, что он злится, но одновременно восхищается её решительностью. «Король посёлка» потерял монополию на знание, и это его раздражало.       — Сова любит порядок. Но порядок в их проявлении, то бишь — беспорядок, — наконец, выдал Пятифанов, примирившись. — Значится, и Гараж будет там, где его нарушают. Или где его навязывают. Ада задумалась. Порядок навязывает Лилия Павловна. Директор школы. Милиция. Кто угодно, — но явно из «касты» взрослых обывателей. Темноволосая взглянула на часы, висевшие над доской. Урок начался.       — А теперь помоги мне, пророк. Где я могу найти Катю Смирнову после уроков, чтобы «переписать конспекты»? Мне нужно поговорить с ней о порядке и узнать, насколько глубоко она в этой «игре с Хозяином». Ада Васильева, городская энтузиастка, была готова к своему первому допросу главного свидетеля. Дознание началось. И главные «понятые» уже обозначились.       — Там же, где и всегда. Либо у мамочки в учительской, либо здесь же. Она даже после уроков за всеми зачем-то бдит, — бесцеремонно отмахнулся Рома, — Или просто, опять-таки, мать ждёт. Полинка-то понятно… скрипачка всегда на музыку убегает после уроков, умничка наша. А вот эта гадина… Названная тут же метнула взгляд, полный презрения, в сторону «прогульщиков».       — Изыди, ведьма, — было адресовано, видимо, Катьке; но та даже и ухом не повела, только цокнула раздражённо. И раздражающе. Бесит мамочкина староста. В городской школе Ада сама была старостой, поэтому и «порядки» всем навязывала. Трудновато ей теперь будет; она, по сути, в горы без страховки ринулась. В горы лжи и бесконечного презрения. Как только прозвенел звонок на большую перемену, Ада вышла из класса. Её ждала Катя Смирнова. Та стояла у окна, демонстративно разглядывая идеально подпиленные ногти.       — Ну, что, Васильева? — голос Кати был холоден и скрипуч, как старая цепь. Блондинка прижала к груди стопку своих тетрадей в чистых, глянцевых обложках. — Твоё счастье, что мама заставила меня быть «образцом». Но не думай, что я тебе рада.       — Я здесь не за твоим расположением, — ровно ответила Ада. — Мне нужны твои конспекты. Давай закончим быстро. Катя шла впереди, держась ровно и высоко; словно несла не тетради, а школьное знамя. Хотя и его наверняка на школьных линейках несла, и флаг ей поручали поднимать. И, несомненно, колокольчик на своё самое первое сентября несла, сидя на плече у старшеклассника. В общем, вся такая правильная она и хорошенькая, аж до тошноты. Словом, пример класса, — больше и говорить нечего. Ада шла чуть сзади, сканируя окружающее пространство.       — Ты, городская, быстро поняла, что надо держаться Ромки, — Катя едко усмехнулась. — Думаешь, он тебя защитит? Ты просто ещё одна дешёвка, которая думает, что дружить с Пятифановым — это круто. Я тебе объясняю правила нашего посёлка, Васильева: здесь не любят грязь. А ты — грязная.       — Я грязная? — Ада остановилась. — Мой папа пьёт, а твой папа, поди, водит трактор. Или чем мужики в посёлке занимаются? Ты хочешь поговорить о грязи, Кать? Катя, словно ужаленная непрошеным обвинением, развернулась, но не успела ответить всей правды о несуществующем отце. В этот момент сзади раздался грохот. Семён Бабурин, громадный, прыщавый и вонючий, налетел на Аду, сделав вид, что он просто неуклюж.       — Ой, извините! — пробасил он с фальшивым ужасом, но его глаза, полные злобы, смотрели на Аду. Бабурин толкнул её достаточно сильно, чтобы она качнулась и врезалась в Катю.       — Аккуратней, деревенщина! — блондинка вскрикнула, её тетради посыпались на пол.       — Вот и всё, — Смирнова, подняв одну из тетрадей, приблизилась к Аде, её зелёные глаза сузились в обезоруживающем прищуре. — Ты припёрлась сюда, чтобы ломать нам порядок. И знаешь, что о тебе говорят? Семён стоял рядом, наслаждаясь сценой.       — Ты — городская шлюшка. Которая, видимо, не только к Ромке липнет. Говорят, ты ещё и… лесбиянка-извращенка. Я всё расскажу маме! Она тебя выгонит из школы, и твой папаша-пьяница не сможет тебя защитить! Ада не повела ни единым лицевым мускулом. Оскорбления Ромы, Семёна, Кати — это был просто шум.       — Ты всё сказала, Катенька Лильевна? — голос Ады был спокойным и невероятно тихим. Голубоглазая казашка смотрела прямо в глаза Кате, заставляя ту нервничать.       — Я сказала, что ты поплатишься за то, что… Ада наклонилась к Смирновой, и её следующий вопрос прозвучал как заклинание.       — Твой порядок очень строгий, Кать. Но он — не единственный. Ты говоришь о маме, а я спрашиваю: ты знаешь, что такое семья? Катя моргнула. Это было не то, что она ожидала.       — Какая… семья?       — Та, что танцевала в лесу на последний день лета. Та, что носит маски зверей, — Ада продолжала, её голос был холодным и пронизывающим, как ледяной ветер. — И тот порядок, который ты так любишь, он от них? От Совы? Она попала точно в цель. Лицо Кати мгновенно побледнело, а её зелёные глаза, до этого сверкавшие злобой, наполнились животным, неконтролируемым ужасом.       — О чём ты говоришь, сумасшедшая?! — прошипела блондинка, но её голос предательски дрогнул. — Тебя задним числом из школы попрут и даже не почешутся! Да-да-да! Она оглянулась на Семёна, который выглядел просто озадаченным, не понимая, что за чушь несёт новенькая. Катя поняла: Семён не знает этих слов. Он в принципе никогда ничего не знает. Даже у Пятифанова какие-то понятия были, а этот — просто фальшивая копирка своего «короля», уповающая на Ромкину власть.       — Я говорю о том, что Хозяин пришёл на линейку, чтобы выбрать Зайчика, — Ада сделала шаг ближе. — И я видела, что ты — его сторож. Ты следишь за порядком, чтобы не злить Сову? Катя отшатнулась, её дыхание стало прерывистым.       — Не… не смей! Ты ничего не знаешь! Это… это просто сказки! Дед, — она сглотнула, — …деда Морозовой больше не слушай! И её тоже!       — Я не собиралась, не кипишуй, — Ада улыбнулась своей холодной улыбкой, явно не вдупляя о каких-то «дедовских выдумках». Сто раз упомянутый в нехорошем ключе дед скрипачки Полины — последняя инстанция, с которой новенькой хотелось бы знакомиться; при всём её уважении к старшим. Ада, не дав Кате прийти в себя, демонстративно нагнулась, подняла с пола свои упавшие тетради и сделала вид, что поднимает конспект Кати-старосты. Она не стала его поднимать, а просто выпрямилась, пряча свои принадлежности в рюкзак.       — Я понимаю, что ты боишься, Катюш. Ты боишься нарушить порядок матушки. Но теперь ты знаешь, что я тоже вижу. С этими словами, Ада прошла мимо оцепенелой Смирновой-младшей, не сказав больше ни слова. Сёма, так и не понявший сути, лишь пожал плечами, глядя на побледневшую старосту. Ада прошла по коридору и направилась к выходу. Она получила свой ответ: Катя что-то знала о лесном порядке. И, судя по её реакции, она не была сильным игроком — она была испуганным служителем. Темноволосая спустилась по лестнице. У выхода её ждал Рома, куда-то прогнавший Бяшу. Зачем-то. Шатен уже докуривал свою сигарету, вероятно, послав Игоря, — чтобы тот не выкурил у него и без того скудный запас.       — Ну? Поговорила с «образцом»? — спросил Пятифанов с кривой усмешкой.       — Поговорила, — Ада остановилась рядом с ним, вдыхая остатки табачного дыма от «Примы». Теперь она выучила эту марку с лихвой. — Катя не просто сплетница. Она служитель и, похоже, знает о лесе даже больше, чем мы.       — Я же говорил, — Рома бросил окурок и растоптал его. — Но гадина не может знать больше королей этой жизни. Надо это исправить.       — Ты не сказал главного, Рома. Ты не сказал, что Гараж — это Колесо Фортуны. И что он может быть где угодно. Ты не сказал, что ты его тоже боишься. Пятифанов посмотрел на неё, и в его глазах больше не было ни усмешки, ни высокомерия. Была только мрачная, пацанская тоска.       — Ты права, Ади. Я боюсь. Я боюсь его найти. Но ты… ты его ищешь. Шатен сделал неуверенный шаг ближе.       — Слушай меня внимательно, Ади. Если ты хочешь знать, где он будет, ты должна знать, кого он ищет. И я знаю, что он ищет.       — Говори, — потребовала Ада.       — Он ищет потерянное и забытое. Старые игрушки, старые истории. А я знаю одну забытую вещь. Одно забытое место, которое он посещает перед тем, как сменить место. Рома наклонился непозволительно близко, и Ада почувствовала его резкий, металлический запах.       — Заброшенный пионерлагерь. Он в трёх часах ходьбы отсюда, в глубине старой рощи. Завтра я тебя туда отведу. Это будет твой настоящий тест. Если ты там выживешь, ты сможешь начать играть. Если нет… ну, тогда ты станешь Зайчиком для Хозяина Леса. Он отошёл, оставив Аду стоять одну.       — В деле? — Рома усмехнулся, но в этой усмешке было уважение.       — В деле, штурман, — ответила Ада, глядя на лес через плотную дымку сентябрьского вечера. Она не боялась теста; она боялась только скуки, не будь она Васильевой. Мать тоже любила рисковать. И, похоже, рискнула вновь, да ещё и так «красиво». И Ада — его Ади — знала: этот Ромин «тест» — её единственный способ узнать, как проявляется настоящий ад.       — Значит, опять в прогульщики меня записываешь? — ехидно улыбнулась Ада.       — Бля, дура, завтра суббота.       — А-а…       — Б, — ответил шатен, не растягивая гласные, ибо в противном случае стало бы похоже на блеяние… Бяши. Рома усмехнулся и, не дожидаясь ответа, зашагал прочь, оставляя Аду стоять у входа в школу. Он знал, что эта «одарённая» новенькая придёт. Ада наблюдала, как он удаляется. Суббота. День, который она посвятит поиску забытого и встрече с Совой и заброшенным пионерлагерем. Но и теперь её не оставили в покое. Пока темноволосая выходила со школьного двора, её нагнала Полина, цокая каблучками и покачивая в такт массивным, лакированным футляром с металлическими замками.       — Ада! Подожди, пожалуйста! Брюнетка, запыхавшись, — но бегала она наверняка лучше хулиганов, ибо не курила, как отмороженная, — подбежала к новенькой.       — Ты… говорила с Ромой?       — А шо таке? — начала вдруг Ада, делая вид, что не вдупляет. — Ревнуешь? Полина, переводя дыхание, не отреагировала на её наигранную простоту. Её голубые глаза были полны серьёзности. Она была похожа на маленькую, решительную принцессу, которая вынуждена говорить с драконом.       — Не надо так. Ты прекрасно понимаешь, о чём я, — Полина прижала футляр со скрипкой сильнее к себе. — Он тебя ведёт. Я слышала, как он сказал про пионерлагерь. Ада остановилась, её ледяной щит дал очередную трещину. У Полины был невероятный слух. И она была ещё ближе к их правилам, чем думал сам Пятифанов.       — И что ты об этом знаешь? — спросила Ада, уже не пытаясь отшутиться. Полина оглянулась. Школьный двор был почти пуст, но она всё равно понизила голос до еле слышного шёпота.       — Пионерлагерь — это… это место, где зверь кормится. Это место, где Хозяин Леса устраивает свой бал. Там забыли слишком много. И там они — семья — появляются перед тем, как… забрать кого-то. Ада вспомнила слова Ромы: «Он ищет потерянное и забытое».       — Там не просто страшно, Ада, — Полина подняла на неё свои глубокие, пленящие глаза. — Там опасно. Там есть один. Тот, кто там «потерялся». И он… он не любит, когда приходят чужие.       — Кто? — Ада почувствовала, как ей не хватает воздуха.       — Я не знаю, — Полина покачала головой, её тёмные волосы разметались по плечам. — Дедушка этого не говорит. Но он… он всегда одет. И он всегда молчит. Если ты его увидишь, ты должна бежать. Не оглядываться. Не разговаривать. Ада достала из кармана свой клювик и крестик.       — Я не могу просто бежать. Мне нужны ответы. Если Гараж движется, я должна понять, как он выбирает следующую точку. Полина посмотрела на ключик с ужасом.       — Ты… ты взяла его? Знак Совы? Ты навлекла на себя… — черноволосая закрыла глаза, словно не в силах больше видеть чего-то нелогичного.       — Я его не взяла. Я его нашла. И я его верну. Но только на своих условиях. Что мне взять с собой, Полина? Кроме этого, — Ада подняла клюв Совы, невольно приковав взгляд Полины к своей находке. Полина, видимо, поняла, что отговорить Аду невозможно. Её трагический фатализм сменился решимостью помочь.       — Ты должна взять свет. И громкий звук. Не надо идти тихо. Ты должна быть заметна, но недоступна. И… — она задумалась на пару секунд. — И ты должна взять что-то, что напоминает о доме. Что-то человеческое. Только так ты избежишь забвения. Полина быстро расстегнула металлические замки на футляре.       — Мой дедушка всегда говорит, что их отгоняет человеческое тепло и музыка. Ночью в лесу они сильнее. Не иди туда ночью.       — Я иду с Ромой. Завтра, днём, — уточнила Ада.       — Пятифанов… — выдохнула Полина с нескрываемым презрением к названному, — он не знает всего. Он просто храбрится. А ты умная. Пообещай мне, что ты оставишь этот клюв в лагере. Нам он не нужен, он слишком проклят.       — Обещаю, — кивнула Ада. Она знала: если она вернёт «талисман» в лагерь, это будет выглядеть как жертвоприношение. А она не собиралась быть ни жрецом, ни жертвой. Но деваться было некуда. Назад дороги тоже не было. Полина вздохнула с облегчением.       — И последнее, — прошептала она, глядя на деревья вдали школы, — если ты увидишь там красный цвет или услышишь смех… это значит, что они очень близко. И ты должна бежать. Бежать, как будто звери уже за спиной. Полина быстро развернулась и зашагала прочь, её каблучки цокали в ритм с её тревожным сердцем. Ада снова осталась одна. У неё было два оберега, три правила и одно конкретное место — заброшенный пионерлагерь. Васильева сжала крестик, затем «совиный трофей». Завтра будет её первый и самый настоящий шаг в ад. И она намеревалась выйти из него не с ожогами, а с картой местности.       — Полине не нравится Пятифанов… а вот ему Полина… очень даже, — зачем-то сделала выводы Ада, вспомнив ту прогулку первого сентября; когда, вероятнее всего, Ромка убедил «скрипачку сердца» согласиться на провожание её до дома. Это объясняло многое. Непреклонность Полины, её знание и её отстранённость, которая, очевидно, только раззадоривала местного «короля». Рома, при всей его наглости, не мог просто сломить её. Кодекс не позволял. Ада усмехнулась. Рома боялся не только Гаража, но и собственных чувств. Или, что ещё хуже, потери контроля над той, кого он считал ценной. И именно поэтому он так небрежно отзывался о ней в классе.

* * *

      Вернувшись домой окончательно, Ада занялась подготовкой. Отца не было слышно; он, видимо, погрузился в очередной, спасительный сон. Ада тихо прошла на кухню и стала собирать рюкзак. Полина дала чёткие инструкции: свет, звук, тепло. Для источника света девочка нашла старый, но мощный, отцовский фонарь. В нём были новые батарейки. Фонарь был тяжёлым и мог служить не только источником света, но и оружием. Со звуком было сложнее. Петь она не собиралась, ибо не умела. Может, и умела, просто не знала этого. Но проверять, конечно же, не собиралась. Из всего, что издавало громкий звук, Ада нашла в ящике старую, ржавую жестянку из-под печенья, в которую она насыпала мелкие, высохшие горошины. Получилась примитивная, но громкая трещотка. При необходимости она могла создать отвлекающий шум. Для пункта с душевным теплом Ада выбрала самое «человеческое и тёплое», что у неё было: свой любимый, зачитанный до дыр экземпляр «Вина из одуванчиков» под авторством Рэя Брэдбери. Книга пахла пылью, старой бумагой и напоминала ей о городской жизни и о себе, настоящей. Это было её тепло. И, разумеется, она взяла с собой бутерброды и термос с горячим чаем. Перед тем как лечь спать, Ада ещё раз проверила содержимое под подушкой. Два оберега — языческий клюв Совы для жертвоприношения и христианский крестик Полины. Васильева не выбирала, кому верить, — она выбрала ритуал. Ада легла, укрывшись с головой. Завтрашний день должен был стать кульминацией её первых дней в посёлке. Ромка считал, что это её «тест». На кого, на «пацанку»? Ада же считала, что это её шанс узнать, как выживать в этом посёлке. Она закрыла глаза, но сна не было. Хотя оно и к лучшему; зачем ей какие-то безумные пляски её собственного разума? В тишине ночи Ада слышала только собственное сердцебиение, и это было хорошо. Сердцебиение — это жизнь. А там, куда она собиралась, жизнь не была гарантирована.