Второе пришествие Сатаны. Или приспешников?

      Утром, чуть позже восьми, Ада была готова. Рюкзак казался тяжёлым, но его тяжесть давала ей уверенность. Она встретилась с Ромой на окраине посёлка, — у того самого места, откуда начиналась дорога к кладбищу. Пятифанов уже ждал её. Он был одет в тёмную, потёртую олимпийку и смотрел на лес с мрачной решимостью. В руке он сжимал свой личный, по всей видимости, складной ножик-бабочку. Бяши рядом не было.       — Я думал, ты не придёшь, — иронично усмехнулся Рома, бросив на Аду оценивающий взгляд.       — Я пришла. Я всегда прихожу, даже когда меня не зовут, — на той же ноте ответила Ада, поправляя рюкзак за плечами. — Ты не сказал, долго идти?       — Я сказал: три часа. По прямой, если найдём тропу. Но она давно забытая. Придётся напролом переться. Ты взяла, что нужно?       — Взяла свет, шум и историю о доме, — Ада кивнула на рюкзак. — Полина кое-что объяснила. Рома заметно напрягся, услышав это, но не стал комментировать.       — Ладно. Полинка умная. Пошли. Я не буду спрашивать, что она сказала, — он кивнул на рощу. — До лагеря не говори о Гараже. Мы просто ищем что-то. Запомни: в лесу всё слышно. Особенно то, чего не существует. Рома двинулся вперёд, легко входя в чащу, будто сам был этим самым «Хозяином». Ада поспешила за ним, и старые деревья тут же сомкнулись над её головой, отрезая шум посёлка. Они вошли в лес.       — Ром, скажи пожалуйста, у вас с Бяшей всегда такие отношения? В смысле, вы даже в шутку иронизируете друг над другом, но при этом очень хорошо ладите. В моей школе такого не было. Там либо одиночки, либо педики, либо одиночки-педики. Ладно, неважно. Я просто решила, что можно потратить время, пока мы идём к лагерю, с пользой. Если это звучит как допрос, то извини, можешь не отвечать. Рома, продираясь через густые заросли дикой малины, не сразу ответил. Он остановился, чтобы проверить, не отстала ли Ада, и критично оглядел её рюкзак.       — Полезное время, значит? Ну, давай, трать, — он усмехнулся, но его тон был скорее усталым, чем ехидным. — Я-то думал, ты спросишь, как часто Гараж появляется в одном и том же месте, или почему Сова не носит ножик. В отличие от меня. Шатен, в подтверждение своих слов, быстро и ловко прокрутил выкидной ножик между пальцев, отчего Ада аж загипнотизировалась на пять секунд.       — Воу. Это… увлекательно. Но я спрашиваю о правилах нашего окружения, — спокойно ответила Ада, обходя колючую ветку. — Ты — король посёлка, Бяша — твой оруженосец. Но вы не просто союзники. Вы друзья. В моём мире дружба — это уязвимость. Здесь — что-то другое. Рома пожал плечами, возобновляя движение. Нож он спрятал от греха подальше; хотя не было похоже, что девчонка испугалась холодного оружия в руках малолетнего шалопая.       — Вообще-то он Игорь. И да, мы друзья. Кенты, короче. С тех пор, как он приехал; а это, немного-немало, но пять лет, — Рома говорил это негромко, его голос был приглушён влажной зеленью. — Наша дружба… она не про уязвимость, Ади. Она про выживание.       — Объясни.       — Бяша… он трусишка просто. И он боится. Но он видел Гараж. Он был там, когда ворота открылись. Игорёша, по сути, наш проверенный. Ему больше всех есть что терять, — Рома прорубил ножом-бабочкой особенно толстую ветку. — Мамка у него атас, конечно. Если я буду его гнобить, как те старшаки, он сломается. И тогда станет бесполезным. А мне нужен тот, кто боится, но остаётся рядом. Тот, кто всегда наготове.       — Ты используешь его страх, — констатировала Ада, ужаснувшись самой себя. — Не совсем честно.       — Я контролирую его страх, — поправил Рома. — Я его защищаю от других, от Бабурина в том числе. А Бяха… он даёт мне чувство, что я не один. Когда вокруг творится всякая херня, ты должен знать, что у тебя за спиной есть кто-то, кто не предаст. Даже если этот кто-то — бояка-бурят. Рома фыркнул, но в его голосе проскользнула настоящая, невысказанная привязанность длиною в пять с небольшим лет.       — Я его подкалываю, потому что это наш способ держаться на плаву. Если мы будем ходить на цыпочках вокруг того, что произошло в Гараже, мы сойдём с ума. А так… это шутка. Это жизнь. Это порядок, который мы сами установили. Удивительно, но даже Катька нас по-тихому побаивается, прикрываясь неприязнью. Она просто… слабенькая. Морально, в первую очередь.       — Значит, ваша ирония — это ваш оберег от страха, — подытожила Ада, еле как поспевая за «проводником в хаос».       — Типа того. И он знает, что я его не брошу. Никогда, — Рома оглянулся на Аду, и в его взгляде была мрачная серьёзность. — В отличие от тебя, Ади. Ты — одиночка. И ты слишком целевая. Если ты сломаешься, рядом никого не будет, чтобы тебя собрать.       — Я не собираюсь ломаться, — ответила Ада, обретя вдруг несвойственную ей остроту в голосе. — И мне это не нужно.       — Ну, посмотрим, — шатен вернулся к тропе, разбросав в стороны сухой лапник. — Ты не знала про Гараж. Ты не знала про Семью, но теперь, похоже, оказалась невольно принята в неё. А теперь ты идёшь со мной в пионерлагерь. В одиночку ты бы не дошла. Васильева приняла этот упрёк молча. Она действительно нуждалась в нём. Рома был её проводником в этот ад. И его дружба с Бяшей была просто ещё одним, странным правилом этого места. «Принята в Семью…». Как интересно. Спасибо, наверное?       — Теперь моя очередь, — начал Рома, немного ослабив шаг, чтобы «попутчица» догнала его. — Зачем ты спрашивала Катьку про Сову? Ты могла получить пиздюлей, а если бы она сказала мамке, ты бы вылетела из школы задним числом. Как ты любишь… всё задним, да? Ты что, специально провоцируешь мисс Всезнайку? Пятифанов ждал явного ответа, а лес вокруг них становился всё гуще и темнее, теряя последние краски почившего лета. Впереди уже проглядывали неясные силуэты давно забытых, поросших мхом строений. Они почти пришли. Васильева нахмурилась, но тут же её выражение сменилось ликующей моськой, ибо она буквально, почти в первый свой день, заткнула за пояс «маменькину выскочку».       — Не люблю таких людей, которые могут строить из себя тех, кем не являются на самом деле. Презираю. В моём классе дохуя и больше таких было. Танька Плетнёва, Люба Зацепина… впрочем, ты всё равно их не знаешь, так что забей. А вообще, мне просто понравилось чувство победы над тем, кто кажется чуть слабее тебя, пусть даже на тридцать секунд. Ада не скрывала своего торжества. В её словах чувствовалась гордость «городской гордыни» за своё превосходство над провинциальной ложью. Для неё победа над самой Катей, на секундочку, Смирновой была чистой, химической реакцией: раздражитель встречает превосходство; реакция — победа.       — Моя школа… — удивлённо пробормотал шатен, невольно зауважав новенькую. — Теперь ты обязана вступить к нам в банду. Даже, как оказалось, с куревом на «ты», а это, понимаешь ли, не свин чихнул.       — Кто чихнул? — не поняла Ада, но явно задержалась на версии о том, что их «товарищ» — жирная свинья. — А про курево — да, немного балуюсь… Темноволосая тут же заметно покраснела, поэтому, чтобы не «спалиться», смущённо отвела взгляд, но Пятифанову это даже понравилось…       — Семён, — пояснил Рома, продолжая движение. — Это он у нас «свин». Мы давно привыкли. С того момента, как Бабурин к нам зачислился. Нахуя — никто не знает, но, видимо, так надо, раз предки его к бабке в деревню сплавили. Проблемный он, ещё раз говорю. А про курево… я не про то, что ты балуешься. Я про то, что ты не боишься. Здесь не каждый осмелится открыто курить, тем более девчонка. Это знак. Значит, ты не боишься порядка Лильки Палны.       — Лильки? — усмехнулась темноволосая, но восторга сдержать не смогла. Обычно она не вешала учителям ярлыки; а уж про прозвища и речи идти не могло. Наоборот, именно ей, бедной-несчастной, всегда лепили позорные кликухи вроде того самого «исчадия».       — Ну, а чё, по струнке у неё ходить предлагаешь? — с подобострастным видом возмутился шатен. — Это пусть дочечка ненаглядная делает да пара других ушлёпков из нашего класса. И муженёк… а, пародоньте, у него его и нет как такового. За хлебом ушёл. В контексте Пятифанова это звучало, разумеется, как шутка. Но теперь Ада, кажется, поняла, почему Катенька так болезненно отреагировала на её колкое замечание об отце, которого новенькая явно знать ну никак не могла. Васильева мигом пожалела о своих вчерашних словах, чувствуя предательскую горечь в горле. Осадить старосту — это ж уметь надо; но теперь, похоже, у Ады было не клеймо «лохушки из города», а самый настоящий титул без пяти минут местной стервы. Похлеще Смирновой, которую она почти прилюдно оскорбила, — хоть даже и с «подачки» жиртреста, некстати толкнувшего Васильеву на бедолажку Екатерину. Может, подружиться с ней стоит и попробовать откупиться?.. Да не, бред какой-то. Чтобы она, да с детьми «бомонда»… И всё же… Ада поспешно выгнала эту мысль из головы, стараясь сконцентрироваться на её первом «тесте на пацанку». А Ромка, тем временем, вышел на небольшую, более-менее чистую поляну. Он остановился, потоптался на месте и указал блестящим остриём ножа вперёд.       — Банда — это не просто драки. Банда — это правила. Ты несёшь ответственность за нас, мы — за тебя. Мы друг друга не сдаём. Ты подходишь. Ты почти прошла первый тест. Завтра, в школе, будет второй. Пятифан посмотрел на неё с искренним, возникшим впервые за их мимолётное знакомство, уважением.       — Ты победила Катьку, потому что ты ей назвала настоящий порядок. Не школьный. А сейчас… вот. Мы пришли. Перед ними, сквозь густую пелену еловых и сосновых ветвей, проступили очертания высоких, ветхих зданий. Здесь не было ярких красок детства, — только серая, гниющая древесина и сломанные окна. Полное моральное и физическое разложение. Под стать мрачным и унылым чернилам посёлка. Пионерлагерь «Светлячок» — название, которое теперь звучало как злая насмешка. Как и Адино прозвище, приклеившееся ещё в Омске. В воздухе не пахло ни гнилью, ни плесенью. Здесь пахло абсолютной тишиной. Тишиной, которая поглощала все прочие звуки, оставляя лишь эхо надежды.       — Пионерлагерь, — выдохнул Рома, и в его голосе прозвучали нотки не страха, а благоговения. — Здесь забыли слишком много. Здесь они и бывают.       — Здесь ты ищешь Гараж? — спросила Ада, не отрывая взгляда от жутких силуэтов.       — Мы ищем след. Гараж — это портал. Лагерь — это ключ к нему, — Рома сделал шаг вперёд. — А теперь главное. Полина говорила о красном и смехе? Ада безмолвно кивнула.       — Ты должна помнить, что именно они танцевали у тебя под окном. И их не должно быть здесь днём. Но они… они иногда задерживаются. Шатен хмуро посмотрел на Аду, точно спрашивая взглядом, не передумала ли та.       — Мы идём в главный корпус. Там, где был актовый зал. Там должен быть символ. Если символ на месте, Гараж появится здесь в течение сорока восьми часов. Если нет… значит, он уже ушёл. Рома вытащил фонарик, который нёс в кармане, и включил его. Тонкий луч света не мог пробить густую тьму внутри леса.       — Держись ближе. И не разбрасывайся своими оберегами. Он двинулся к первому зданию. Ада последовала за ним. Её цинизм временно отступил, уступая место чистому, холодному любопытству. Девочка чувствовала, что это место — не просто заброшка. Это был склад чьих-то неудачных финалов.

* * *

      Ощущение заброшенности, первые звуки или визуальные аномалии, которые Ада снова списывала на очередные «глюки», продолжали давить на неё ещё сильнее, чем в первый день после переезда. Ада старалась ступать тихо, как мышка; но, вероятно, очень даже случайно, — но не как Семён толкнул её в коридоре, — задела какой-то старый, трухлявый стенд, что стоял, прислонённый к стене. К счастью, упавший стенд не наделал слишком много шума, но сильно напугал Васильеву; вследствие чего та, ойкнув, мигом прилипла к своему «сопроводителю». Вот тебе и «волевая девчонка, острая на язык»… Однако, её «акт девичьей пугливости» шатен даже одобрил, для виду немного смутившись.       — Ты чё? Мышей увидела, что ли?       — Ага, летучих. Шучу, вообще-то я люблю животных. Любых. Там просто хуйня какая-то наеб… свалилась, — чтобы перевести дух и заодно тему, Ада уточнила, — А мышки тут есть, интересно? Хочу питомца. Рома оторвал от неё взгляд и медленно двинулся дальше по коридору, освещая путь фонарём. Здание, в которое они вошли, было главным корпусом — двухэтажным, с высокими потолками, теперь покрытыми паутиной.       — Мыши-то есть, но они тебя не заинтересуют, — ответил Рома. — Здесь, если кто и становится питомцем, то не по своей воле. И уж точно не для Совы. Кроме неё дичь пострашнее будет. Его голос гулко отдавался в пустом пространстве. Ада мгновенно вспомнила, что громкий звук здесь может привлечь нежелательное внимание.       — Тише, Ром. В лесу всё слышно, помнишь? — прошептала она, отстраняясь от него, но при этом стараясь оставаться в радиусе действия его фонаря.       — Я специально громко, — парировал он, но понизил голос до рабочего полушёпота. — Здесь надо показать, что мы не боимся. Что мы чужие. И что мы громкие. Иначе, если будешь ходить мышью, тебя за неё и примут. И в школе так же работает, если что. Это было его правило, противоположное её инстинкту секретности. Ада поняла: их стратегии расходились. Рома полагался на агрессию и демонстрацию, Ада — на наблюдение и логику. Они прошли мимо кабинета, где сквозь выбитое окно свисали пожухлые остатки занавесок, а на полу лежал слой битого стекла и птичьего помёта.       — Актовый зал был в конце, — Рома провёл рукой по шершавой стене. — Это был самый большой и самый громкий зал. Тут проводились все их сборища. Пока они шли, Ада уловила ещё одну аномалию. Она списала на «глюки» запах. Запах был тонкий, едва уловимый, но совершенно неуместный в этом царстве плесени и пыли: запах свежеиспечённого хлеба. Ада остановилась, инстинктивно сжимая в кармане свои талисманы.       — Ты что-то чуешь? — Рома тоже остановился.       — Пахнет… хлебом, — прошептала Ада. Рома выругался. Тихо, вполголоса.       — Не должно. Здесь никто не живёт. Это… их запах. Он иногда появляется, когда они готовятся.       — Готовятся к чему? К балу? — Ада попыталась сохранить сарказм, но голос не слушался.       — К сбору. Это запах Лисы, — Рома повернулся к ней, его глаза блестели от волнения в луче фонаря. — Лиса отвечает за припасы. Типа как в тупых сказках. Значит, кто-то из них уже здесь. Нам надо торопиться. Ребята ускорили шаг, двигаясь к концу коридора. Наконец, они вышли к дверям актового зала. Двери были двойные, тяжёлые и стояли приоткрытыми. Рома осторожно толкнул одну из створок. Она заскрипела так громко, что Ада почувствовала, как её барабанные перепонки вибрируют. Внутри была кромешная тьма, нарушаемая только лучом фонаря. Актовый зал был огромным: сцена, с которой свисал грязный, порванный бархат, и ряды истлевших деревянных стульев. Уныленько. Впрочем, вполне обыденно для постсоветского пространства в условиях кризиса и дефицита всего, что только может быть.       — Ищем символ. На сцене или на заднике, — спешно скомандовал Рома. Они вошли. Рома направил луч на сцену. Ада шла вдоль края зала, освещая пол фонарём отца, который передвигала с некоторым трудом. И тут Ада увидела его. Он сидел на третьем ряду стульев. Неподвижный. Одетый. Это был мальчик. Он был одет в тёмно-синюю пионерскую форму, которая выглядела совершенно чистой и новой. Шорты, белая рубашка, красный галстук. Но его лицо… Лица не было видно. Он сидел, идеально ровно, повернувшись к сцене, но на голове у него была маска. Маска была не звериная. Она была человеческая. Гладкая, белая, с идеально ровными, закрытыми глазами, без рта и носа. Как лицо манекена. Молчащий. Это был тот, о ком говорила Полина. Один. А где другие? Или их съели?       — Ром, — прошептала Ада, и её голос был еле слышным. Рома, стоявший у сцены, не услышал. Он светил фонарём на стену, ища символ.       — Ничего нет! Может, его здесь и не…       — Рома! — на этот раз Ада выкрикнула его имя, нарушая правило тишины. Пятифанов мгновенно обернулся. Его фонарь скользнул по рядам, и луч света остановился на Одетом. Нож в его руке слегка дрогнул, привлекая слишком много внимания своим блеском, отражающим всполохи фонарей.       — Б-бежим, — прошипел шатен, его голос был сухим, как песок. Он не стал объяснять, просто развернулся и бросился к выходу. Но Ада не могла. Она была парализована. Мальчик в маске медленно, едва заметно, повернул голову в их сторону. В его неловком и почти роботизированном движении не было агрессии. Была лишь усталая, бесконечная пустота.       — Мы не можем просто уйти! Нам нужен символ! — крикнула Ада, пытаясь пересилить свой страх.       — Это ловушка, Ада! — крикнул Рома, схватив её за рукав толстовки и пытаясь оттащить подальше. В этот момент луч фонаря Ромы, скользнув по стене, зацепил нечто. Прямо над сценой, на заднике, среди истлевших кулис, светилось что-то… Красное. Это была не краска. Это был символ, вырезанный в дереве, а затем чем-то залит. Символ был простой: две перевёрнутые буквы «L», образующие фигуру, похожую на Зайца, стоящего на задних лапах. И внутри него — кружок. И тут Ада услышала звук. Это был не громкий шум. Это был смех. Тихий, звенящий, детский смех, который, казалось, шёл не из зала, а из-под пола. Смех становился громче. Он был близко. Полина предупреждала. Рома дёрнул Аду.       — Мы нашли его! Гараж будет здесь! Теперь бежим! Он был в панике. Ада знала, что они должны бежать, но её взгляд зацепился за манекен. Одетый мальчик.       — Моя книга и клюв Совы… то, что должно принадлежать ей по праву… — тяжело сглотнула Ада, вспомнив совет Полины. — Нам нужно оставить что-то человеческое! Ада лихорадочно скинула рюкзак. Она схватила коллекционное издание Брэдбери в твёрдом переплёте и гладкой, почти глянцевой обложке и, не раздумывая, бросила его на стул прямо перед мальчиком в маске. Книга приземлилась с мягким шлепком. В ту же секунду, когда книга коснулась стула, смех прекратился. И манекен замер. Пользуясь случаем, Васильева медленно подобралась к этому «обывателю», церемонно потрусив перед его маской, — хоть на ней и глаз-то толком не было, — тем самым, совиным клювиком.       — Это твоё… В смысле, не твоё, но одного из твоих «друзей». Возвращаю, — пролепетала Ада, так же медленно и осторожно кладя «жертвенный объект» прямо перед манекеном. Полина была права: не твоё — верни. Даже если она не упомянула об этом правиле напрямую. Рома, дождавшись завершения какого-то неясного ему ритуала, схватил Аду под руки, не давая ей оглянуться; и оба, сломя голову, бросились к выходу, громыхая по доскам пола. Они бежали по коридору, не разбирая дороги, только слушая, как их тяжёлое дыхание заглушает тишину проклятого лагеря.

* * *

      Ада и Рома, тяжело дыша, выбежали с территории заброшенного лагеря; оставив там книгу Васильевой, которая, возможно, откупила их. Зато Сова обрадуется — клюв вернули; как в одном, старом-добром мультике почти так же одному Ослику вернули хвост. Только там повеселее всё было… Звери, даже если ребята их не успели увидеть, наверняка подтвердили, что Гараж переместится сюда. Теперь, зная место, авантюристам-дилетантам предстояло решить, как им найти Чёрный Гараж, когда он появится, и что делать с информацией о некой Сове и прочих «хранителях леса».       — Всё, нахуй, домой, — шатен потянулся за сигаретой, очевидно, чтобы снять стресс. — Скоро темень будет, а я не хочу, чтобы тебя черти сожрали… Ой, чё, блядь… Совсем уже заигрался. На романтику потянуло. Ада, стоящая в стороне, тихо хихикнула.       — Зато у меня теперь есть личный телохранитель. Который угостит меня сигареткой. Угостит ведь? Темноволосая состроила щенячьи глазки, не понимая ещё, что катится по наклонной.       — Только одну на двоих. Мы так с Бяшкой делаем. Ибо это недешёвое развлечение, сама понимаешь. Нет, можно, конечно, хуйню за двадцать рублей купить, вроде твоей «Астры»… кстати, куда ты её дела?       — Выбросила, — горделиво отчеканила Ада, удивляясь своему напору против родного отца.       — И снова моя школа. Пятифанов вытащил из пачки тонкую сигарету и, чиркнув зажигалкой, прикурил. Он сделал глубокую затяжку, и дым показался Аде самым прекрасным ароматом после запаха свежеиспечённого хлеба в лагере.       — Держи, — он протянул ей сигарету. Ада сделала затяжку, не боясь ни дыма, ни последствий.       — Ты молодец, что кинула им книгу, — сказал Рома, выпуская дым. — Я не знал, что делать с этим Одетым. Хрен его знает, что там дед Полинки навыдумывал. Потерянный какой-то. Не дед, а этот… манекен, в смысле. Хотя и старик, походу, тоже того. Его нельзя бить. Только… откупиться.       — Деда? — не поняла Ада, беря тлеющую сигарету у своего нового «напарника».       — Одетого этого. Хотя байки всё это. Ты в этом плане Морозовых не слушай, дед херню чешет, а внученька благородно слушает. Вернее, вынуждена это делать. Жаль её, сирота всё-таки. Тоже свалить отсюда мечтает, — шатен мечтательно закатил глаза, явно имея к Полине далеко не нейтральные чувства. И уж тем более, не негативные. Как там говорят: противоположности притягиваются?       — Полина сказала, что человеческое тепло их отгоняет, — объяснила Ада, возвращая сигарету Роме. — Теперь они будут читать Рэя Брэдбери. Если, конечно, умеют.       — Им не читать. Им нюхать. Нарики, чё ещё сказать, — Рома сдержанно усмехнулся. — Это был хороший оберег. Даже лучше того клюва. Но ты потеряла его. Это значит, они знают, что ты хочешь вернуться. Ада кивнула. Это была цена информации.       — Итак, факты, — Ада снова переключилась на деловой тон, невзирая на никотин и пережитый ужас. — Гараж появится здесь в течение двух суток. Мы нашли символ Хозяина этой преисподней. Это Заяц и вход. Лиса уже тут. Одетый остался.       — И Сова знает, что ты вернула её… вещь, — добавил Рома, вспоминая отчаянный обряд жертвоприношения Ады манекену. Как бы двусмысленно это не звучало.       — Знает. И теперь наша задача — не просто ждать. Мы должны найти их семью до того, как они придут к Гаражу. Почему ты не хочешь их встретить?       — Потому что они — охотники. И они всегда быстрее. Мы должны их перехитрить. Если мы найдём Гараж в первый же момент его появления, мы сможем войти и выйти до того, как они устроят свой бал.       — Войти? Ты хочешь просто зайти туда? — Ада посмотрела на него с удивлением.       — Это твой тест, Ади. Не пацанский. Тест на… душу. Ты хотела адрес. Ты его нашла. Теперь ты должна понять, что это такое. И да, я пойду с тобой, потому что ты — моя уязвимость. Ибо если тебя сожрут, я буду выглядеть как полный лох. Рома протянул ей сигарету, как раз на последнюю затяжку.       — Через сорок восемь часов, в ночь с воскресенья на понедельник, — шатен медленно выдохнул остатки дыма. — Это будет их пик. Мы пойдём в воскресенье вечером. Сразу после захода солнца.       — Хорошо. Но прежде чем мы пойдём, — Ада выбросила окурок, — Я хочу знать одну вещь. Ты сказал, что Гараж появляется там, где забыли и потеряли. А что забыто здесь, в лагере? Кроме детских снов и Одетого. Рома напрягся. Он посмотрел на далёкие, зловещие очертания лагеря, что таяли в полусумерках ранней осени.       — Здесь забыли… — он говорил медленно. — Здесь забыли праздник. Лагерь закрыли после того, как пропал ребёнок. Прямо во время праздничной линейки. И он не нашёлся. Ни живым, ни мёртвым.       — Заяц? — прошептала Ада. Пятифанов не ответил. Он просто начал спускаться по склону, чтобы выйти на обратную тропу.       — Идём. У нас есть время. И тебе нужно научиться молчать о том, что ты знаешь. Они двинулись обратно. Ада понимала: теперь она знала, почему Гараж появится в пионерлагере. Он приходит, чтобы забрать то, что забыто — праздник и пропавший ребёнок. Рома и Ада молча проделали обратный путь. Солнце уже клонилось к горизонту, и тени деревьев становились длинными и зловещими. Когда они вышли на окраину посёлка, Ада почувствовала, что её цинизм вернулся, но он был теперь сдобрен холодным знанием.       — Всё. Ты на своей территории, — Рома остановился. — Завтра в шесть вечера здесь. Не опаздывай. И не говори никому, что ты видела в лагере. Ада кивнула, но прежде чем она успела уйти, они увидели его. На краю леса, у старого столба, стоял Бяша. Он не просто ждал — он метался. Его руки нервно дёргались, и бурят с такой силой кусал губу, что на ней, казалось, вот-вот выступит кровь. Игорь увидел Рому и бросился к нему, как тонущий к спасательному кругу.       — Романыч! Где вы были так долго, на? — Игорь едва дышал. — Я думал, вы… вы там навсегда, на!       — Тише, Бяшка, ты чего? Мы просто гуляли. Новенькой посёлок показывал, — Рома попытался изобразить небрежность, но его голос звучал напряжённо. Бяша посмотрел на Аду. В его угольных глазах не было злобы или ревности, — только страх и какая-то болезненная интуиция.       — Ты ему всё рассказала, да, на? Про Гараж? — Бяша быстро перешёл на шёпот; его глаза метнулись к лесу, словно он боялся, что стены леса его услышат. — Ты его водила в лес? Романыч, ты обещал, что мы туда не пойдём, на!       — Он сам решил, Игорь, — Ада вмешалась, не давая Пятифанову соврать товарищу. — И мы не просто гуляли. Мы нашли символ. Гараж будет в пионерлагере. Бяша издал сдавленный, сиплый звук. Он посмотрел на Аду, затем на Рому, и его лицо исказилось от ужаса и латентного предательства.       — Пионерлагерь? Там же семья! Там же Потерянный! Ты что творишь, Романыч?! Ты же знаешь, на!       — Знаю, — отрезал Рома, схватив Бяшу за плечи, намереваясь трусить его до потери пульса. — Но мы должны знать точное место. Мы должны увидеть Гараж в момент, когда он появляется. Иначе он придёт к нам в посёлок, понял?       — Он не придёт! Если не ходить, на. Логично же? — Бяша сильно затрясся. — Нам нужно было просто молчать! Почему ты с ней, на? Она тянет тебя! Она заставит тебя туда пойти! Бурят вырвался из хватки Ромы и посмотрел на Аду с нескрываемой ненавистью.       — Ты — ведьма, на. Ты принесла сюда своё проклятие, и теперь заберёшь его, на? Ты нас всех подставишь!       — Я не ведьма, Игорь, — Ада спокойно ответила, сохраняя самообладание. Перепалка с Катей её явно закалила. — Я просто не боюсь знания. И я иду туда, чтобы понять, как Сова выбирает свою жертву. Бяша демонстративно отвернулся, уткнувшись лицом в ладони.       — Я не могу… Я не могу снова, на… Романыч, я не пойду с вами, на. Мне нельзя. Мать прибьёт.       — Никто тебя и не просит, Игорь, — Рома положил руку на плечо друга. — Я тебя не брошу. Но если ты не пойдёшь, ты останешься один. И тебе придётся встречать их здесь. Это было самым сильным ударом. Бяша замолчал. Его тело дрожало. В этот момент, словно из ниоткуда, появилась Полина. Брюнетка шла по тропинке, на лице у неё было выражение глубокой, всепоглощающей печали. Она, очевидно, возвращалась с занятий музыкой. Девочка увидела их троих — Аду, Рому и Бяшу в истерике. Полина даже не спросила. Она всё знала.       — Вы были в лагере, — это была не констатация, а приговор.       — Нам нужно было знать, Поль, — Рома сдвинул брови.       — Я знала, что ты поведёшь его туда, — Полина посмотрела на Аду, и в её глазах не было осуждения, только усталость. — Ты заставила его вспомнить. Ты заставила его нарушить молчание. Она подошла к Бяше и прикоснулась к его плечу.       — Не бойся, Игорь. Ты не должен идти, если не хочешь. Оберег сильнее наказания. Полина затем повернулась к Роме.       — В пионерлагере… вы видели красное?       — Видели. Символ Зайца над сценой, — быстро ответил Рома.       — Тогда ты должен знать, что это значит. Они придут за тем, что забыли. Пятифанов, ты должен найти Книгу Памяти.       — Что?       — В лагере… в главном корпусе, в кабинете директора, была Книга Памяти, — тихо сказала Полина. — Записи о всех сменах. Обо всех, кто там был. И о пропавшем ребёнке. Если ты вернёшь память, ты, возможно, откупишь лагерь. Дедушка всё знает, и не думай, что он сумасшедший. Морозова укоризненно оглядела своих одноклассников, моментально сломавшихся под её авторитетом. Особенно Рому. Ада вспомнила кабинет с выбитым окном, мимо которого они прошли.       — Кабинет директора, — прошептала Ада. — В главном корпусе.       — Вы оставили там дары? Молодцы, конечно, — Полина посмотрела на Аду. — Это хорошо. Клюв у законного владельца. Но Книга Памяти — это правда. Истина. Это может их остановить.       — Хорошо. Мы вернёмся за Книгой, — сказал Рома, решительно кивая. Он снова обрёл цель.       — Нет, Рома. Ты не можешь, — Полина покачала головой. — Дважды в одно место… это вызов. Тебя Одетый больше не примет. И Сова тебя ждёт. Она посмотрела на Аду, будто на последнюю сейчас смотрела сама мать. Но не с укором, а даже с какой-то… заботой?       — Только она. Она должна вернуться. Она новая. Её они ещё не знают. Рома собирался возразить, но Полина перебила его, глядя на новенькую.       — Ты должна пойти одна. Иди за памятью. Это будет твоя истинная победа. Иди, пока Лиса занята приготовлениями. Ада смотрела на Рому, который был явно против, и на Полину, которая говорила с властью пророка. Роли изменились. Неожиданно.       — Я пойду, — отважно вымолвила Ада, хоть голос и предательски подрагивал. Она знала, что это её единственный шанс пройти новый тест.       — Тогда завтра, — Рома сжал её плечо. — Ты пойдёшь одна. Но я буду ждать у границы леса. Если ты не вернёшься через два часа, я пойду за тобой. Бяша всё ещё стоял, сгорбившись, но его взгляд был прикован к Аде. Он молчал. Полина держала его за руку, успокаивая. Ада знала, что теперь она идёт в ад одна. И она идёт не за собой, а за памятью.