Не ходите, дети, с лисами гулять...

      Ада провела воскресенье в лихорадочной подготовке. Она знала, что идёт на верную смерть, если её поймают. В рюкзаке, помимо фонаря и трещотки, лежали бутерброды — остатки человеческого тепла и твёрдый план. Отца она предупредила, что уходит ночевать к подруге. У неё не было подруг, но эта ложь была стандартной. В шесть вечера Ада была на окраине посёлка. Рома уже ждал, стоя у дерева. Он был хмурым и молчаливым и даже почему-то не предпочёл не курить, хоть и было видно, что ему очень хотелось У Ады и Ромы было всего мгновение. Солнце уходило за линию леса, окрашивая небо в тревожный оранжево-красный цвет.       — Два часа. Если что, я иду за тобой, — отчеканил Пятифанов, протягивая ей свой выкидной нож-бабочку. — Не надо. Если придётся драться, это будет только мешать, — Ада отказалась от ножа, но приняла его жест как знак доверия. — Оставь себе, я же вижу, что для тебя он важнее… как реликвия. И поменьше свети им на людях, пожалуйста. Впрочем, кто я такая, чтобы тебе указывать… — Ладно. Удачи, Ади. Не забудь, ты ищешь память, а не смерть. Она кивнула и, надев рюкзак, быстро исчезла в густой тени леса. Новенькая чувствовала себя не жертвой, а солдатом, отправляющимся на спецоперацию. Или той самой стервой, что в пятницу одной только силой слов заткнула рот неугомонной старосте, о чём явно через день глубоко пожалела.

* * *

      Ада вошла на территорию пионерлагеря. Главный корпус выглядел ещё более зловеще, чем днём. В одном из окон она заметила едва уловимое, мерцающее красное свечение. Она знала, что Лиса здесь. Ада прокралась через парадный вход. Ступать мышкой было бессмысленно, так как пол в коридоре всё равно подло скрипел. Она полагалась на логику: кабинет директора должен был быть рядом с актовым залом, чтобы контролировать сборы. Впрочем, сейчас это уже было не столь важно для простых смертных, что ранее держали этот лагерь с провокационным названием «Светлячок», — которое сейчас звучало просто плохой, ироничной шуткой над всем этим злачным местом. Пятифанов знал куда идти, чтобы скоропостижно сдохнуть. Молодец, герой. Нет, правда молодец; это всё Полинка-подстрекательница, мол, «её не знают, а ты слишком засветился». Как же. Удобная новенькая. Ада Васильева уже давно свыклась с этой ролью, будучи «удобной» в городе практически для всех. Наконец, Васильева нашла его. Дверь с облупившейся табличкой «Директор». Ада включила свой фонарь, направляя луч на дверь. Она тихонько приоткрыла её. Внутри — беспорядок: перевёрнутый стол, кучи бумаг, заваленный сейф. Внезапно в воздухе вновь появился тот аромат. Яркий, тёплый, манящий запах свежеиспечённого хлеба. Ада мгновенно выключила фонарь и прижалась к стене. Лиса близко.       — Отлично, — прошептала Ада, её сердце колотилось, но разум оставался холоден. — Лиса читает. Девочка знала, что должна действовать быстро. Если Лиса находится в здании, она может быть где угодно. Запах хлеба был сильным, но не локализованным. Ада снова включила фонарь, быстро просканировав кабинет. «Книга Памяти» должна быть не просто среди мусора. Наконец, её луч остановился на старом, покосившемся книжном шкафу, который едва держался на одной петле. Внутри — потрёпанные папки, грамоты и… толстый, кожаный фолиант с пожелтевшими страницами. На нём не было видно надписей, но он выглядел как-то, что пережило десятилетия. Ада сделала два шага к шкафу. И в этот момент она услышала звук. Не скрип, не смех. Это было шорох шёлка или меха. Звук движения. Ада остановилась. Запах хлеба резко усилился; стал почти удушающим, как в пекарне.       — Обернись, городская, — раздался тихий, девичий голос. Ада медленно обернулась. В дверном проёме, в луче её фонаря, стояла… Лисица. Не прям Лиса-Лисой, конечно; но, очевидно, какая-то ряженая, на пару лет старше самой Ады и явно очень высокая. Она была стройной, хрупкой, и одета весьма по-осеннему: тёплая, плиссированная юбка чуть ниже колен и свободный, на размер больше, свитер с причудливым, жаккардовым узором. Но на лице у неё была маска. Маска была из гладкого, оранжевого картона, с длинным, хитрым носом-бубочкой и узкими, прорезными глазницами. Идеально повторяла голову лисы, вплоть до приклеенных, изящных ушей из натурального меха. Маска казалась живой. Лиса сделала шаг в кабинет, и Ада увидела длинный, тонкий хвост, который выглядывал из-под её юбки, покачиваясь в темноте. Это был мех. Настоящий.       — Ты пришла за Книгой, — сладко пропела Лисичка. Её голос был мелодичным, как звон колокольчиков, но в нём не было ни тепла, ни угрозы; только холодное любопытство. — Ты оставила нам свою историю. Теперь ты хочешь забрать нашу?       — Я хочу понять, как работает ваш порядок, — ровно ответила Ада, держа фонарь крепко.       — Ты не должна. Ты должна просто убежать и забыть, — Лисица приблизилась, и её голова, обтянутая маской, наклонилась. — Но ты взяла её нос. Ты держишь его, как ключик. Это неуважение.       — Я его вернула, — напомнила Ада.       — Да? А я думала, что ты мне брешешь, — рыжая бестия бахвально рассмеялась, играя на публику, которой не было. Актриса погорелого театра. — Я скажу Совушке, что дары принесены. Лисица указала тонкой, изящной рукой в белой перчатке на пол.       — Танцуй. Ты должна показать, что ты человеческая. А человеческое… оно такое смешное, хи-хи, — Личика заливисто рассмеялась, но темноволосая не поняла, чего такого смешного в ней нашла эта… бездомная плутовка. Было слишком очевидно, что у «королевы улиц» не было постоянного адреса. Ада мгновенно поняла. Это не была драка. Это была проверка на абсурд. Она должна доказать, что она не часть этого леса. Темноволосая опустила фонарь и поставила его на стол так, чтобы свет был направлен на пол, но при этом Лиса оставалась в тени. Её морда при этом жутко выделялась на фоне мрачного кабинета, создавая иллюзию какой-то неземной хтони.       — Ты быстрая, городская, — пропела Лисица, смакуя каждое слово. — Спасибо за возврат. Лес перед тобой в долгу. Лисичка-сестричка была не просто любопытна. Она была раздражена нарушением этикета, но из вежливости решила подлизаться к новенькой, которую уже сочла за свою.              — Ты не хочешь танцевать? — с наигранным волнением заметила Лисица. — А я ведь почти была готова поклясться тебя защищать. Тебе с этим Пятифановым жизни не будет, моя ты сладкая. Сладкая?.. Когда это она успела её попробовать на вкус? Что несёт эта… чудачка? Ада ведь даже с дедом Морозовой не успела познакомиться, — когда все трубили, мол, он у неё чудак ещё тот, — а тут всякие «неформалы» в друзьяшки навязываются. И это даже не о Пятифанове было сказано; ибо к последнему новенькая сама «ластилась», — как, видимо, успел заметить тот же Сёмка.       — Мне не нужны ваши глупые правила, — Ада сделала два шага назад, не отрывая взгляда от Лисы. — Я пришла за памятью. Это правда. Истина должна победить ваши сказки.       — Ты несёшь ложь, — прозвучал голос Лисицы, который вдруг наполнился ледяной, металлической угрозой. На доли секунды Ада даже пожалела, что не взяла Ромин нож. Её ведь и зарезать могут, пока она, наивная пацифистка, дружбу водить пытается. Не абы с кем, а едва ли с настоящими лисами. — Твоя истина не имеет порядка. Твоя логика — огонь, а не свет. Лиса, не двигаясь, подняла руку в белой перчатке. Она указала в темноту коридора, — туда, где находился актовый зал, в котором они с Ромой совершили вчерашний «ритуал» возврата; хотя преподносила «дары» одна лишь Ада, пока тот стоял в оцепенении и порывался её утащить прочь.       — Ты понятия не имеешь, куда влипла, девчонка. Даже вернув символ, ты всё равно призвала их, но ты не знаешь цену призыва. В этот момент Ада почувствовала, что её сжимает невидимый, ледяной обруч. Кто-то пришёл мстить. Не хватило даров? Не откупилась её душа грешная? Запах хлеба исчез. Ему на смену пришёл тяжёлый, влажный, земляной запах и резкий запах хвои. Из коридора, быстро приближаясь, послышался тяжёлый, скребущий шаг. В проёме за Лисой возникли две фигуры. Волк и Медведь. Волк был худым, высоким и быстрым. На нём была соответствующая маска — злобная, с длинными, хищными клыками. Медведь был огромным. Его маска, грубая и тёмная, казалась древней. От него исходила подавляющая, физическая мощь. И вонь. Неземная вонь. Как от Бабурина на линейке, только хуже. Ада попыталась крикнуть, но её горло сжалось. Она вспомнила слова Полины: «они придут, когда ты ослабнешь». Она не ослабла физически, но ментально проиграла; отказавшись от абсурда и ножа Ромы в пользу войны и собственной глупости. Дура. Какая же она дура. Лиса сделала непонятный жест, который в кромешной темноте показался Аде непристойным.       — Принесите её Хозяину. Она забыла о порядке, побеспокив нас. Зато Он… очень насладится свежачком.       Волк и Медведь двинулись. Быстро. Бесшумно, несмотря на свои размеры. Ада, не в силах сопротивляться, смогла только лихорадочно вытащить из кармана толстовки свой крестик, который ей настойчиво предложила Полина пару дней назад. Она швырнула вещь в сторону шкафа, надеясь, что это хоть как-то отвлечёт их. Но было поздно. Последнее, что почувствовала Ада, — было ощущение сильных, медвежьих лап на плечах, запах влажной шерсти и холодной земли. Затем тьма поглотила её.       — Ром… Крик не вырвался. Не было борьбы. Было только подчинение.

* * *

Два с половиной часа спустя. Граница леса

      Рома нервно мерил шагами опушку. Была половина девятого вечера. Ада должна была вернуться в ровно в восемь.       — Блядь, Васильева, где ты шароёбишься! — нетерпеливо причитал шатен, вертя в руках нож-бабочку в тщетных попытках хоть как-то успокоиться. Пятифанов ждал, как и обещал, ровно два часа. Но в восемь он не пошёл за ней, потому что внезапно забоялся. Он прождал ещё безрезультатных полчаса, надеясь, что она выйдет сама, смеясь над его нервами. Но тишина была слишком плотной. Без пятнадцати минут девять Рома сдался. Он выхватил свой нож-бабочку, крутанув ею на удачу, включил фонарь и бросился по тропе к лагерю. Как на автомате, почти по неясной ему доселе инерции, шатен нашёл кабинет директора. Ворвался внутрь. Луч фонаря Ромы выхватил сцену: перевёрнутый стол, разбросанные бумаги. На полу, рядом со шкафом, лежала Книга Памяти. Она была нетронута. На стуле, прямо посреди кабинета, — куда Пятифанов хотел посоветовать ей присесть, если бы они пришли сюда вместе, — лежал позолоченный крестик Полины. Рядом с ним аккуратной стопкой лежали Адины бутерброды и термос. Самой новенькой не было. Рома опустил фонарь. Он понял. Лиса вернула дары, потому что они были не нужны. Она взяла самое ценное. Клюв… возможно, уже принадлежал Сове, — за что экстравагантная Лисица и поблагодарила часами ранее доверчивую Аду. Но что-то более ценное и целевое — уже, видимо, не принадлежало этому бренному миру. Рома сделал шаг вперёд, его кроссовок хрустнул по чему-то твёрдому. Это была трещотка Ады — жестянка с горохом. Она была растоптана. Шатен поднял обломки какой-то неведомой ему херни, с трудом осознавая одну важную деталь. Её забрали. Ада стала Зайчиком. Добычей для Хозяина. Пятифанов рухнул на колени, глядя на пустой стул, где лежал её бесполезный оберег, ставший ныне просто куском фальшивого железа. Это ведь даже не оружие… Полина не была уверена в целебной силе старого, потемневшего крестика. А вот если бы она дала Аде талисман её деда, тот медвежий коготь, что старик однажды принёс с охоты… Но какая, блядь, теперь-то разница? Крестик остался. Правда осталась. Носитель ушёл. Хозяин ждёт.

Ада Васильева, 12 лет

Статус: Зайчик

      Ужас и чувство вины, трансформировавшиеся в слепую месть и самопожертвование, мигом сковали, казалось, самого крепкого и отчаянного хулигана посёлка; сделали его уязвимым перед пусть не первым по значимости, но тоже не менее важным своим страхом. Рома с трудом поднялся. Бесцельно пошарив в темноте и проклиная весь мир за тотальное уничтожение всего человечного, он нащупал фонарь Ады и направил его на книжный шкаф. Книга Памяти стояла там, где и была. Не забрана, не нужна.       — Суки, — негодующе прошипел шатен, сжимая в кармане ножик. — Значит, вы не за правдой пришли. Вы пришли за ней. Удобной новенькой. Пятифанов схватил фолиант, небрежно сунув его подмышку. Теперь это было просто доказательство. Спрятав нож-бабочку, Рома повернулся, чтобы бежать. Совершенно незапланированно его взгляд упал на перевёрнутый стол директора. На его лакированной, некогда чистой поверхности, кто-то оставил свежий след. След был нацарапан чем-то острым — возможно, когтем. Это была стрелка, и она указывала прямо на коридор, откуда Рома вошёл пятью минутами ранее. И рядом со стрелкой было изображение. Круг, внутри которого был грубо выцарапан силуэт Совы с огромными, пустыми глазницами. И под ним — три вертикальные линии, заключённые в кружок. Знак Хозяина Леса. Он был здесь и, возможно, привёз сюда Гараж — свою кузницу боли и бесконечного страха. А стрелка, тем не менее, указывала, куда они ушли. Незримая для Пятифанова доподлинно Лиса оставила ему сообщение: Зайчик нашла своё призвание. Она — наша.       — Вызов… — неуверенно пробормотал Рома, хватаясь за единственно-верную, рациональную мысль, которая так и норовила свести его с ума; хотя воочию лицезрела вселенский хаос лишь одна новенькая, Адочка Васильева. Местный «авторитет», что держал в страхе малолетнюю шпану семидесятой школы, ныне не сможет спокойно спать, зная, что Ада там; где-то в лесу, и что Сова его наверняка ждёт тоже. Он не мог спасти Аду, но мог отомстить за её жертву, ставшую ненапрасной для Хозяина. Тот гад только этого и хотел — найти себе нового прислужника. Или хотя бы узнать, за что доверчивая дурочка Васильева стала Зайчиком. Рома не пошёл обратно к посёлку, несмотря на кромешную тьму, поглотившую окрестности. Ведомый каким-то шестым чувством, шатен медленно побрёл по коридору, мимо двери актового зала, и направился к чёрному ходу лагеря, где должна была быть тропа «лесной семьи». Пятифанов шёл, сжимая в одной руке фонарь, а в другой — Книгу Памяти. Знающая Морозова, руководствуясь помощью деда Харитона, обязательно бы расшифровала хотя бы ничтожную часть этих священнописаний.

* * *

      Но сейчас это было так неважно. Так наплевать на эти потреблядские законы тайги, которая с каждым новым днём пребывания в этом «альянсе древности» давила на мозг в разы сильнее. Полина не зря мечтает отсюда сбежать, но категорически боится и не желает оставлять дедушку-инвалида одного; да и самой податься некуда будет — Морозова почти с рождения сирота, не знающая родителей. Харитон, опекавший внучку до несчастного случая, привёдшего старика к инвалидной коляске, рассказывал маленькой Полечке о том, что её мать, идейная музыкантка, всегда мечтала о светлом будущем для дочери. Со слов деда, будто бы чувствуя свою раннюю, но неминуемую кончину, беспечная дочь и мать великодушно передала в пользование младшей рода Морозовых свою скрипку и пианино, что ныне стоит у девочки в комнате, в дедушкином домике в паре километрах от леса. А сам Харитон, тем временем, потеряв жизненный запал после нападения одичавших собак в этом самом лесу, — которых теперь любящая внучка всей своей юной душой ненавидит, — стал хранителем многовековых тайн и легенд о тёмном лесе, которыми с недавних пор зачем-то начал кошмарить Полину, пытаясь оградить последнюю свою родственницу от чёрной беды. Эту заботу, да Адочке Васильевой в семью… Но её «семья» теперь лесная, а сама девчонка теперь, видимо, — та, кто должен приносить еду для диких тварей, что разгуливают по злачным местам в кощунственных масках.

Зайчик, выходи скорей, мясом накорми зверей…

Неудивительно, если после такого похищения Ада вдруг станет реальным исчадием и воплощением самого Морока и резко начнёт убивать и крошить всех на мелкие кусочки. Если, опять-таки, выживет…

* * *

      Рома почувствовал, как на карие глаза навернулись непрошеные слёзы, которые, вообще-то, он не имел права демонстрировать. Не в его компетенции это было. Угрюмый Пятифанов забыл, что такое плакать, наверное, с того самого момента, как отец убил мать, вернувшись разъярённым после очередной попойки. То ли афганца-интернационалиста так война подкосила, и старые раны дали о себе знать; то ли жёнушка родная в чём-то жестоко провинилась… Но одно Роман знал точно: отцу не место на свободе. Даже состоя на учёте у местного участкового, Константина Тихонова, юнец нашёл в себе силы позвонить в милицию и сообщить о преднамеренном убийстве в его доме… К его удивлению, менты тогда сработали оперативно. Пятифанов-старший загремел в колонию строгого режима — и никакого ему поселения — сроком на пятнадцать лет, впоследствии громкого суда пойдя по этапу. Так что, можно сказать, Ромка Пятифанов тоже был своего рода сиротой. То, что тётка по линии отца-убийцы, узнав о вероломстве, мигом примчалась в посёлок в девяносто седьмом году, — нихуя не спасало ситуацию. Сестру папашки Рома недолюбливал. А вот отца всегда уважал, чрезмерно возвеличивая его подвиги в Дашти-Марго, под Афганистаном. Видимо, очень зря… Так ещё и филиал Чёрного Гаража открылся в пионерлагере, забрав первую жертву-новичка. Его ждала ночь. А где-то глубоко в лесу, — в Чёрном Гараже, где, вероятно, уже открылись ворота, — начинался бал смерти, которым правил сам Сатана. Или тот самый, скандально известный Баал — мифическая сущность западносемитских народов. Кстати, забавное сравнение, — его имя переводится с общесемитского как «хозяин». Рома сделал шаг на задний двор лагеря; где, по слухам, начиналась тропа к Гаражу, и почувствовал, что под ногой у него что-то скрипнуло. Парень направил фонарь вниз. На мокрой земле, среди опавших листьев, лежала аккуратно сложенная, чистая, тонкая бумага. Это была страница из её любимой книги — «Вино из одуванчиков». На странице не было текста. Был только один, идеально ровный, тёмно-багровый след, от которого разило металлическим запахом, смешанным с просырью после дождя. След лапы. Треугольная форма с тремя когтистыми отметками. Лапа Совы. Отметка по завершении кровавого ритуала. Рома отбросил фонарь, не в силах больше просто смотреть. Он закричал. Крик был хриплым, отчаянным и полным бессильной ярости. Он был заглушён лесом, который наконец-то получил то, что хотел: новую жертву и нового, ведомого местью слугу.

Ада Васильева, горожанка с непомерными амбициями, была принесена в жертву, своевременно закрыв некий цикл, который, судя по всему, возобновился спустя десятки лет.

Лес нашёл своего Зайчика.

И, быть может, не захочет встречать нового, коли тот приехал бы. Сладкой девочки, — между прочим, адски сладкой, — вполне хватило пятёрке сумасшедших «артистов». До поры, до времени.