Не ходите, дети, с лисами гулять...

      Ада провела воскресенье в лихорадочной подготовке. Она знала, что идёт на верную смерть, если её поймают. В рюкзаке, помимо фонаря и трещотки, лежали бутерброды — остатки человеческого тепла и твёрдый план. Отца она предупредила, что уходит ночевать к подруге. У неё не было подруг, но эта ложь была стандартной. В шесть вечера Ада была на окраине посёлка. Рома уже ждал, стоя у дерева. Он был хмурым и молчаливым и даже почему-то не предпочёл не курить, хоть и было видно, что ему очень хотелось. У Ады и Ромы было всего мгновение. Солнце уходило за линию леса, окрашивая небо в тревожный оранжево-красный цвет.       — Два часа. Если что, я иду за тобой, — бросил он, протягивая ей свой выкидной нож-бабочку.       — Не надо. Если придётся драться, это будет только мешать, — Ада отказалась от ножа, но приняла его жест как знак доверия. — Оставь себе, я же вижу, что для тебя он важнее… как реликвия. И поменьше свети им на людях, пожалуйста. Впрочем, кто я такая, чтобы тебе указывать…       — Ладно. Удачи, Ади. Не забудь, ты ищешь память, а не смерть. Она кивнула и, надев рюкзак, быстро исчезла в густой тени леса.

* * *

      Одиночество в лесу вечером давило. Тишина была неестественной, словно лес затаил своё дыхание, опаляющее резким запахом хвои, смолы да шерсти дикого животного, что бродило глубоко в чаще. Казалось, даже шум речки, протекающей неподалёку, стих; её течение, бурное и холодное, на время остановилось, выжидая момент, чтобы подготовиться к наводнению. Ада вошла на территорию пионерлагеря. Главный корпус выглядел ещё более зловеще, чем днём. В одном из окон она заметила едва уловимое, мерцающее красное свечение. Она знала, что Лиса здесь. Ада прокралась через парадный вход. Ступать мышкой было бессмысленно, так как пол в коридоре всё равно подло скрипел. Она полагалась на логику: кабинет директора должен был быть рядом с актовым залом, чтобы контролировать сборы. Васильева нашла его. Дверь с облупившейся табличкой «Директор». Ада включила свой фонарь, направляя луч на дверь. Она тихонько приоткрыла её. Внутри — беспорядок: перевёрнутый стол, кучи бумаг, заваленный сейф. Внезапно в воздухе вновь появился тот аромат. Яркий, тёплый, манящий запах свежеиспечённого хлеба. Ада мгновенно выключила фонарь и прижалась к стене. Лиса близко.       — Отлично, — прошептала Ада, её сердце колотилось, но разум оставался холоден. — Лиса читает. Девочка знала, что должна действовать быстро. Если Лиса находится в здании, она может быть где угодно. Запах хлеба был сильным, но не локализованным. Ада снова включила фонарь, быстро просканировав кабинет. «Книга Памяти» должна быть не просто среди мусора. Наконец, её луч остановился на старом, покосившемся книжном шкафу, который едва держался на одной петле. Внутри — потрёпанные папки, грамоты и… толстый, кожаный фолиант с пожелтевшими страницами. На нём не было видно надписей, но он выглядел как-то, что пережило десятилетия. Ада сделала два шага к шкафу. И в этот момент она услышала звук. Не скрип, не смех. Это было шорох шёлка или меха. Звук движения. Ада остановилась. Запах хлеба резко усилился; стал почти удушающим, как в пекарне.       — Обернись, городская, — раздался тихий, девичий голос. Ада медленно обернулась. В дверном проёме, в луче её фонаря, стояла… Лисица. Не прям Лиса-Лисой, конечно; но, очевидно, какая-то ряженая, на пару лет старше самой Ады и явно очень высокая. Она была стройной, хрупкой, и одета весьма по-осеннему: тёплая, плиссированная юбка чуть ниже колен и свободный, на размер больше, свитер с причудливым, жаккардовым узором. Но на лице у неё была маска. Маска была из гладкого, оранжевого картона, с длинным, хитрым носом-бубочкой и узкими, прорезными глазницами. Идеально повторяла голову лисы, вплоть до приклеенных, изящных ушей из натурального меха. Маска казалась живой. Лиса сделала шаг в кабинет, и Ада увидела длинный, тонкий хвост, который выглядывал из-под её юбки, покачиваясь в темноте. Это был мех. Настоящий.       — Ты пришла за Книгой, — сладко пропела Лисичка. Её голос был мелодичным, как звон колокольчиков, но в нём не было ни тепла, ни угрозы; только холодное любопытство. — Ты оставила нам свою историю. Теперь ты хочешь забрать нашу?       — Я хочу понять, как работает ваш порядок, — ровно ответила Ада, держа фонарь крепко.       — Ты не должна. Ты должна просто убежать и забыть, — Лисица приблизилась, и её голова, обтянутая маской, наклонилась. — Но ты взяла её нос. Ты держишь его, как ключик. Это неуважение.       — Я его вернула, — напомнила Ада.       — Ой, прости, я не видела… — рыжая бестия бахвально рассмеялась, играя на публику, которой не было. Актриса погорелого театра. — Я скажу Совушке, что дары принесены. Лисица указала тонкой, изящной рукой в белой перчатке на пол.       — Танцуй. Ты должна показать, что ты человеческая. А человеческое… оно такое смешное. Ада мгновенно поняла. Это не была драка. Это была проверка на абсурд. Она должна доказать, что она не часть этого леса. Темноволосая опустила фонарь и поставила его на стол так, чтобы свет был направлен на пол, но при этом Лиса оставалась в тени. Её морда при этом жутко выделялась на фоне мрачного кабинета, создавая иллюзию какой-то неземной хтони. Ада вспомнила совет Полины: громкий звук и тепло; поэтому мгновенно, почти со снайперской точностью, вытащила из рюкзака свою трещотку — жестянку с горохом.       — Хорошо, Лиса, — Ада лукаво улыбнулась. — Я тебе покажу самое смешное и самое человеческое, что было в моём городе. Это танец. И он очень громкий. Васильева начала. Она трясла жестянкой изо всех сил, создавая оглушительный, хаотичный грохот, который отскакивал от стен. И одновременно она начала танцевать макарену. Неуклюжие, идиотские, но абсолютно человеческие движения: руки вперёд, руки на плечи, руки на бедра, поворот. Ада танцевала, не отрывая глаз от недоумевающей Лисицы. Грохот трещотки и абсурдность её танца были таким резким диссонансом со зловещей тишиной лагеря, что это стало физической защитой. Это было тепло и свет её цинизма. Лиса стояла неподвижно. Её маска, лишённая эмоций, не могла выразить удивления, но её хвост перестал покачиваться. Он замер, извещая о том, что его хозяйка наблюдает. И ей, кажется, это даже понравилось, потому как рыженькая сестричка весь Адин танец тихонько хихикала, — а искренний смех был свой лучшей похвалой от зрителя артисту. Если этот смех ещё был искренним. Ада танцевала, пока не почувствовала, что задыхается, а руки не онемели от трещотки. Наконец, она остановилась. Тишина наступила внезапно и оглушающе.       — Хватит? — тяжело дыша, спросила темноволосая, чуть не упала на пол от изнеможения. Лиса медленно опустила руку.       — Ты… шумная, — в голосе Лисы прозвучала нотка… разочарования? Или отвращения? — Ты слишком человеческая, подруга-а. Но мне понравилось. Ты в расчёте. Она мягко, максимально бесшумно отступила на шаг.       — Ты можешь забрать свою память. И уходи. Не возвращайся. Сова тебя ждёт, но не здесь. Она ждёт дома. С этими словами, Лисичка-сестричка резко развернулась, и её тонкая фигурка с виляющим хвостом мгновенно растворилась в коридоре. Запах хлеба исчез. Ада, дрожа от адреналина и усталости, бросилась к шкафу. Она схватила старый фолиант, который был самым тяжёлым от знаний и пыли, что копились внутри книги годами. Девочка не стала проверять его. Она понимала, что это не конец, а только начало. Сова ждёт её дома. С отцом. Осталось надеяться, что птица не прибила его там ненароком. Ада выбежала из кабинета, прижимая Книгу Памяти к груди. Она несла не просто записи, а правду, способную разрушить порядок лесного хранителя. Васильева бежала, не останавливаясь, пока не покинула территорию лагеря и не увидела блеклый силуэт нового одноклассника, ждущего её у границы.       — Ром…