Часть 4

      До встречи с Ларионовым Сергей успевает заскочить в свой пустой, гулкий офис. Тишина здесь давит на уши, но он использует её продуктивно: добавляет пару критически важных пунктов в проект договора и бегло просматривает отчеты, которые планировал разобрать только завтра. Работа — лучший анестетик. Она заглушает мысли, не дает разуму блуждать там, где ему ходить запрещено.       Встреча с Ярославом Ларионовым слишком важна, чтобы рисковать опозданием даже на минуту. Сергей выезжает заранее и паркуется у бизнес-центра за полчаса до назначенного времени.       Когда они встречаются в переговорной, Ларионов сразу берет быка за рога.       — Сергей, спасибо, что приехали в выходной. И еще раз извините за перенос.       — Ничего страшного, Ярослав. Я до полуночи совершенно свободен, — Отвечает Сергей, сохраняя профессиональную маску.       — Думаете, нам понадобится столько времени? — Ларионов усмехается, расстегивая пиджак. — Надеюсь, управимся раньше. Если всё пройдет успешно, можно будет заехать куда-нибудь отметить подписание. Выпьем по бокалу хорошего виски.       Сергей чувствует, как внутри все сжимается. Алкоголь, расслабленная атмосфера... Этого ему сейчас категорически нельзя.       — Боюсь, сегодня я пас. У моей дочери день рождения. Ей исполнилось восемнадцать. Я обещал забрать их с подружкой из клуба.       Ларионов мечтательно улыбается, откидываясь в кресле.       — Восемнадцать... Прекрасный возраст. Где мои восемнадцать лет?       «Задаюсь тем же вопросом», — Думает Сергей, и перед глазами мгновенно всплывает образ Лады в той короткой футболке на кухне. Образ, который преследует его уже вторые сутки.       — Мы с вами, кажется, ровесники? — Вслух произносит он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       — Да. И предлагаю перейти на «ты», — Ларионов машет рукой. — Жутко не люблю это официальное «вы». Чувствую себя стариком в музее.       Они приступают к делу. Работа с Ларионовым идет на удивление легко: партнер четко знает, чего хочет, не ходит вокруг да около и ценит прямоту. Сергей ловит себя на мысли, что ему нравится этот стиль. Никаких игр, только суть.       Спустя час договор практически готов.       — Ну что, вроде всё, — Ларионов захлопывает папку. — Отдам на проверку своим юристам, и после этого подпишем. Ты можешь приехать со своим юристом завтра, скажем, в три часа?       — В три? — Сергей сверяется с графиком в телефоне. — Отлично. Буду. Но один. Юристам я не доверяю, сам с юридическим образованием, разберусь быстрее.       — Договорились. До завтра.       — До завтра.       Несмотря на то, что время приближается к одиннадцати, Сергей решает сначала заехать к Лии. План прост: оставить машину у неё, а оттуда позвонить девочкам и ехать за ними в клуб. Так он сэкономит время и избежит лишних вопросов о том, почему он не дома.       Квартира, которую он снимает для Лии, встречает его мертвой тишиной. Он звонит — номер занят. Через десять минут телефон вибрирует в его руке.       — Ты где? — Спрашивает он, стараясь скрыть раздражение. — Я приехал, а тебя нет.       — Котик, ну ты же сказал, что будешь в десять! — Голос Лии звучит обиженно и слегка пьяно. — А сейчас уже половина двенадцатого. Я решила с подружками пойти погулять. Ну я же не могу сидеть и ждать тебя как собачка, правда?       — Ясно, — Коротко бросает он и отключается.       Он выдыхает, пытаясь успокоиться. Гнев смешивается с облегчением. Ему не нужно играть роль любящего партнера, не нужно слушать её жалобы на жизнь или требования внимания. Он идет на кухню, ставит турку. Девчонки наверняка раньше часа не захотят расходиться — хоть завтра и понедельник, но у них каникулы, и ночь молодости в самом разгаре.       Пока варится кофе, он набирает номер дочери. Гудки идут долго, потом связь прерывается шумом музыки, и наконец, голос Даши:       — ...она только что уехала, подожди. Да, папочка?       — Даша, кто у вас там куда уехал? — Спрашивает Сергей, настораживаясь.       — Наша с Ладой подружка, — Дочь отвечает с задержкой, видимо, пытаясь перекричать бас-колону. — Ладка не успела с ней нормально попрощаться, вот и побежала провожать.       — Понятно. Дочь, когда за вами приехать? Не хочу, чтобы вы ночью плелись на такси.       — Папуль, нас Макс отвезет к Ладе домой — это ближе, а завтра утром я сама доберусь до дома.       Сергей хмурится.       — А Максим сегодня не пил? Знаю я Макса, парень хороший, но если он выпил, о какой безопасности может идти речь?       — Не, дядь Сереж, я на антибиотиках! — В трубку врывается знакомый, чуть хриплый голос Максима. Сергей невольно усмехается. Дети. Вечные дети, даже когда им восемнадцать.       — Ладно, черт с вами. Тогда я домой. Если что-то случится — звони немедленно. Ехать в свою пустую квартиру не хочется — там слишком тихо, слишком много места для мыслей. Но и оставаться в квартире Лии, ожидая её возвращения, бессмысленно. Дорога до дома занимает всего десять минут.       Он заходит в квартиру, сбрасывает туфли и сразу идет в душ. Горячая вода стекает по спине, смывая усталость дня, но не напряжение, скопившееся внутри.       «Пару глотков коньяка, только чтобы расслабить нервы — и спать», — Решает он. Мысль отличная. Он выходит из ванной, обмотав полотенцем бедра, и направляется к бару. Наливает янтарную жидкость в тяжелый хрустальный бокал. Подносит ко губам...       Щелчок.       Звук открываемого замка входной двери режет тишину так резко, что Сергей вздрагивает. Дверь распахивается.       — Лада?       Девушка стоит на пороге. В руках она сжимает бутылку шампанского, как щит. Но Сергей узнает её не сразу.       Перед ним стоит не та девочка-подросток, которую он знал всю жизнь. Перед ним — женщина. Короткое серебристое платье облегает её хрупкую фигуру словно вторая кожа, переливаясь в полумраке прихожей. Оно подчеркивает высокую грудь, тонкую талию, опасные изгибы бедер. Вместо привычной небрежной косы — высокий, тугой хвост, открывающий длинную, лебединую шею. Яркий макияж делает черты лица резче, взрослее, невероятно прекрасными и пугающе желанными.       — Что ты с собой сделала? — Вырывается у него. Он надеется, что она не заметит легкой хрипотцы в его голосе, не увидит, как расширились его зрачки.       — Тебе не нравится, как я выгляжу? — В её голосе звучит детская обида, но глаза горят вызовом.       — Нет-нет, что ты, — Быстро поправляется он, чувствуя, как жар приливает к лицу. — Ты выглядишь... прекрасно. Просто я не привык видеть тебя такой. Только сейчас понял, насколько ты взрослая.       И тут до него доходит, в чем он стоит. Полуголый. Только в нижнем белье. Влажные волосы, капли воды на груди. Он проклинает свою беспечность.       — Мне тоже непривычно, — Тихо говорит Лада, делая шаг внутрь. Дверь за её спиной закрывается с тихим щелчком, отсекая внешний мир. — Но Даша сказала, что мне идет.       — Подожди, — Сергей пытается включить рациональное мышление, цепляясь за логику, как за спасательный круг. — А где Даша? Она сказала, что Максим повезет вас к тебе домой. А ты здесь.       — Да? — Лада моргает, словно вспоминая легенду. — Да, Максиму нужно было отвезти Дашу ко мне домой. Они там.       — Хочешь сказать, что они остались вдвоем? — Эта мысль вызывает у Сергея приступ ревности, хоть и чужой, отеческой. — Лада, между ними что-то есть?       — Даша и Макс? — Она улыбается, и эта улыбка кажется ему самой красивой вещью в мире. Она мотает головой. — Нет, что ты. Макс — гей. Только это секрет.       Она по-детски прикладывает палец к губам, и этот жест контрастирует с её взрослым нарядом, сводя Сергея с ума еще сильнее.       — Хм, ну это многое проясняет, — Выдыхает он. Новость успокаивает тревогу за дочь, но оставляет его один на один с главной проблемой. — А почему ты не осталась с ними? Почему ты здесь?       Лада делает еще два шага, сокращая расстояние между ними до минимума. От неё пахнет шампанским, дорогими духами и чем-то сладким, девичьим.       — Я решила приехать к тебе.       Она смотрит ему прямо в глаза, и в её взгляде больше нет страха. Только решимость.       — Я не хочу больше молчать. Не хочу скрывать. Ты мне нравишься, Сергей.       — Лада... — Его голос срывается. Её близость физически болезненна. Каждое волокно его тела кричит о том, чтобы протянуть руки и притянуть её к себе. Но разум, тот самый предательский разум, шепчет об ответственности. — Это неправильно. Я отец твоей лучшей подруги. Я знаю тебя с пеленок. Между нами двадцать лет разницы. Зачем тебе нужен такой старый мужчина?       — Знаешь, сколько раз я повторяла себе всё то же самое? — Она подходит вплотную, почти касаясь его голой груди. Обнимает его за талию, утыкается лицом ему в плечо. Её голос звучит глухо, приглушенно. — Сколько раз я пыталась посмотреть на других парней? Пыталась найти кого-то своего возраста? А потом понимала, что невольно сравниваю их с тобой. Что в каждом ищу твои черты, твой голос, твою уверенность.       — Лада... — Он кладет руки ей на талию, чтобы отстранить. Кожа под его пальцами горячая, мягкая. Он чувствует, как дрожат её мышцы. Он должен быть благоразумным. Он должен быть взрослым. Но его тело предательски твердеет, реагируя на каждое её движение.       — Не надо, Сергей, — Она поднимает голову. Её глаза влажные, полные мольбы. — Прошу, не отталкивай меня. Я уеду. Мы не увидимся два года. Возможно, за это время мои чувства изменятся, остынут. Но сейчас... сейчас ты мне нужен. Как воздух.       — Зачем портить тебе жизнь? — Шепчет он, чувствуя, как последние барьеры рушатся. Это его последний разумный довод, и он знает, что проиграет. Сопротивляться этим глазам невозможно. — Через два года ты приедешь совсем другим человеком. Ты пожалеешь.       — Хорошо, — Она улыбается, и в этой улыбке столько грусти, что у Сергея сжимается сердце. — Если ты правда так считаешь... я соглашусь. Но у меня есть одна просьба. Пожалуйста, пообещай, что выполнишь её.       — Выполню, — Отвечает он автоматически. Есть ли хоть что-то в этот момент, в чем он мог бы ей отказать?       — Поцелуй меня.       Сергей дергается. Поцелуй. Это не просто жест. Это искра, которая может вызвать пожар.       — Лада, поцелуй — не лучший способ забыть...       — Не отказывайся, прошу, — Перебивает она. — Ведь это единственное, что я буду вспоминать следующие два года. Единственное тепло, которое согреет меня там, в холоде и одиночестве.       Он не может отказать. Сергей наклоняется и касается её губ своими. Сначала осторожно, вопросительно. Но как только её губы отвечают, мягкие и податливые, контроль исчезает. Он чувствует, как её тонкие руки скользят по его мокрой спине, обвивают шею, притягивая ближе.       «Это только поцелуй, Серега. Держи себя в руках», — Приказывает он себе.       Но когда не хватает воздуха, и он отрывается, видя её расфокусированный, затуманенный страстью взгляд, он понимает, что опоздал. Он делает шаг назад, пытаясь создать дистанцию, думая, что ему срочно нужен ледяной душ.       Но Лада не отступает. Она заводит правую руку за спину. Зззззип. Звук расстегивающейся молнии звучит в тишине квартиры как выстрел.       — Лада, что ты делаешь? — Его голос хрипит, становится низким, опасным.       В следующую секунду серебристое платье соскальзывает с её плеч и лужицей падает на пол. Она стоит перед ним в черном кружевном белье и тех самых черных лакированных туфлях на шпильках. Контраст невинности лица и агрессивной сексуальности наряда ломает его окончательно.       — Подумай... — Начинает он, но слова застревают в горле.       — Если я сейчас хоть на секунду попробую задуматься — я сгорю со стыда, — Шепчет она, глядя на него снизу вверх. — Я не хочу думать. Я хочу тебя. И ты меня тоже хочешь. Я вижу это.       Его мозг отказывается функционировать. Логика, мораль, долг — всё это рассыпается в прах перед первобытным инстинктом. Он больше не может и не хочет сопротивляться.       Сергей делает шаг вперед, подхватывает её на руки. Она легкая, невесомая. Он несет её в спальню, чувствуя, как её дыхание обжигает ему шею. Опускает на кровать, нависая сверху.       — Последний шанс передумать, — Хрипло предупреждает он. Пока еще у него есть силы остановиться. Он должен предупредить её. Должен дать путь назад.       Лада смотрит на него, и в её глазах нет ни тени сомнения.       — Я люблю тебя, Сергей.       Эти слова становятся последней каплей. Он заставляет её замолчать, жадно закрывая ей рот поцелуем. Слова лишние. Важны только действия.       Её белье летит на пол вслед за платьем. Она стонет от каждого его прикосновения, от каждого поцелуя, оставляемого на её коже. Кажется, стоит увеличить расстояние между ними хотя бы на миллиметр, и они оба сойдут с ума от напряжения.       Но Сергей останавливается на пару секунд. Тянется к прикроватной тумбочке. Лада открывает глаза, встревоженная паузой.       — Сережа... — Её шепот добивает остатки его контроля. — Не останавливайся. Ты мне нужен.       — Пару секунд, — Бормочет он. — Про защиту забывать нельзя. Нам не нужны последствия.       Вообще он не хранит презервативы дома — здесь ему они не нужны были давно. Но он помнит, что со времен брака, в дальнем ящике, могла остаться пара штук. На удачу. Он лихорадочно роется в ящике. И вот они. Два маленьких пакетика. Спасение или проклятие? Уже через несколько секунд он возвращается к лежащей девушке.       Он старается не спешить. Старается быть нежным. Но каждый её стон, каждое судорожное движение её тела под его руками сводит его с ума. Когда она вдруг вскрикивает, резко выгибаясь, он замирает, испуганно отстраняясь.       — Прости... маленькая, — Шепчет он, целуя её в лоб, в закрытые глаза. — Я должен был догадаться. Что у тебя никого до меня не было.       Боль в её глазах сменяется доверием.       — Мне уже не больно, — Выдыхает она, обнимая его за шею. — Не останавливайся, прошу.       Чтобы не наговорить лишнего, чтобы не признаться в любви, которая запрещена, он сжимает зубы. И дает себе клятву. Клятву, что больно из-за него ей больше никогда не будет. Только удовольствие. Только любовь.       Тишина в спальне была густой, насыщенной электричеством наших чувств. Я смотрел на неё — на Ладу, лежащую на моих простынях, такую хрупкую и одновременно бесконечно взрослую в этот момент. Её глаза, широко открытые и полные доверия, отражали свет ночника, но видели они, казалось, не меня, а что-то гораздо более глубокое, сокровенное.       — Сережа... — Снова прошептала она, и этот шепот был громче любого крика. В нём звучала мольба, надежда и та самая любовь, которую мы оба так долго прятали.       Я накрыл её губы своими, чтобы заглушить эти слова, которые могли разрушить хрупкое равновесие, которое я пытался сохранить. Этот поцелуй был разным: сначала осторожным, почти невесомым, словно боясь разбить стеклянную статуэтку, а затем — всё более настойчивым, жадным, вбирающим в себя всю боль последних лет, все недосказанности, все запреты.       Мои руки, привыкшие к твердости рукопожатий и холодному металлу руля, теперь дрожали, касаясь её кожи. Каждый дюйм её тела казался мне неизведанной территорией, картой, которую я боялся изучить неправильно. Я целовал её плечи, ключицы, чувствуя, как под моими губами учащается её пульс. Она отвечала мне тем же — её пальцы впивались в мои плечи, оставляя следы, которые, я знал, будут напоминать мне об этой ночи ещё долго.       В этом единении не было места стыду или вине. Была только острая, пронзительная необходимость быть рядом. Быть одним целым. Мир за окнами перестал существовать. Не было ни Австралии, ни Даши, ни Лии, ни контрактов. Были только мы двое в этом пузыре из тишины и тепла.       Когда наши тела снова соединились, это было не просто физическое слияние. Это было падение в бездну, где не было дна, и это пугало и восхищало одновременно. Лада тихо вскрикнула, и я замер, боясь причинить ей боль, боясь разрушить этот хрустальный момент своей неуклюжестью.       — Всё хорошо, — Выдохнул я ей в волосы, чувствуя запах её шампуня, смешанный с чем-то исключительно её личным, женским. — Я здесь. Я с тобой.       Она кивнула, уткнувшись лицом мне в шею, и её дыхание стало ровнее. Мы двигались медленно, словно танцуя медленный танец, где каждый шаг выверен и важен. Я старался читать её реакции, как открытую книгу, старался дать ей не просто удовольствие, а ощущение защищенности, которого ей так не хватало в родительском доме.       С каждой минутой грань между нами стиралась. Я чувствовал её страх, её неуверенность, её огромную, подавляющую любовь — и принимал всё это. Я хотел запомнить каждое мгновение: как дрожат её ресницы, как сжимаются её пальцы, как меняется ритм её дыхания.       Я хотел забрать эту ночь с собой в вечность, спрятать её в самом дальнем уголке памяти, чтобы она грела меня, когда она уедет.       Кульминация наступила не как взрыв, а как прилив — медленно, неотвратимо, захватывая нас обоих волной тепла и облегчения. Мы лежали, тяжело дыша, сплетясь конечностями, боясь разъединиться, боясь, что если отпустим друг друга, то реальность мгновенно вернется и раздавит нас.       Лада первая нарушила тишину. Она подняла голову и посмотрела на меня. В её глазах больше не было страха. Только спокойствие и какая-то новая, тихая грусть.       — Спасибо, — Прошептала она.       Я не спросил, за что. Я понял. За то, что я не оттолкнул. За то, что я принял её любовь, пусть и на одну ночь. За то, что дал ей воспоминание, которое станет её опорой в далекой холодной Австралии.       Я притянул её ближе, укрыл одеялом и поцеловал в лоб.       — Спи, — Сказал я. — Я побуду с тобой, пока ты не уснешь.       Она закрыла глаза, и через несколько минут её дыхание стало равномерным. А я лежал рядом, глядя в потолок, и понимал, что совершил непоправимое.