Часть 11.

Тяжелый, пропитанный сыростью воздух поместья Нотта давил на грудь, как камень. Гермиона сделала еще один шаг по выщербленной каменной плитке внутреннего дворика, который скорее походил на колодец, чем на место для отдыха. Высокие, почерневшие от времени стены, густо увитые ядовито-зеленым плющом, отсекали не только ветер, но и саму надежду. Небо над головой было узкой полосой грязно-свинцового цвета, обещающей дождь, но никогда не приносящей его. Ей разрешали выходить сюда на полчаса. «Подышать», — говорил господин Нотт с кривой ухмылкой, зная, что настоящим воздухом здесь и не пахло. Здесь пахло тленом, пылью и магией, которая была мертва для нее. На ее запястье метка, подавляющая магию и как бы она не пыталась сделать хоть что-то… Ничего. Только пустота, оглушительная тишина там, где всегда звучал гул ее силы. Эта тишина сводила с ума хуже любого крика. Она чувствовала себя животным в клетке, птицей с подрезанными крыльями. Безнадежность была плотным одеялом, в которое она куталась каждую ночь, просыпаясь с ним же каждое утро. Она ничего не могла поделать. Ничего. Мысли метались по замкнутому кругу, упираясь в глухую стену отчаяния. Гермиона закрыла глаза, пытаясь представить себе солнце над лугами Хогвартса, но образы были блеклыми и расплывчатыми. И тут резкий, сухой хлопок, похожий на выстрел, разорвал давящую тишину. Трансгрессия. Сердце ее бешено заколотилось, приливая к горлу ледяным ужасом. Кто-то здесь. Чужой. Или хозяин вернулся. Инстинкт кричал бежать, спрятаться обратно в свою каменную нору. Она уже сделала неловкий шаг назад, к двери, как взгляд упал на точку, откуда донесся звук. В дальнем углу двора, в глубокой тени, стоял мужчина. Высокий, в темном плаще. Но не он заставил ее кровь похолодеть. У его ног, на холодных плитах, лежало другое тело. Безвольное, обмякшее. И почти в ту же секунду рядом с мужчиной с еще одним тихим хлопком возник домовик Ноттов, старый и скрюченный, с большими глазами-блюдцами. Он что-то залопотал, кланяясь. Гермиона застыла, прижавшись к шершавой стене, стараясь дышать как можно тише. Ее любопытство, всегда бывшее ее силой, сейчас могло стать смертным приговором. Но она не могла отвести глаз. Мужчина что-то коротко бросил домовику, и тот, схватив тело за одежду, снова исчез с характерным щелчком. На мгновение фигура незнакомца оказалась освещена тусклым светом, пробивающимся сквозь облака. И тогда она увидела. Рядом с его ногой, там, где только что лежал пленник, мелькнуло пятно серебристого цвета. Не металла. Волос. Короткие, прямые, почти сияющие в полумраке пряди, выбившиеся из-под капюшона того, кого только что унесли. Серебряные волосы… Знакомые волосы. Сердце выпрыгивало из груди, громко, предательски стуча в ушах. Адреналин, острый и соленый, ударил в кровь, заставив мышцы напрячься для рывка. Бежать. Просто бежать, не думая, не оглядываясь, назад в свою комнату, запереть дверь, спрятаться от этого ужаса, от этого узнавания. Гермиона рванулась с места, сделав несколько слепых, неловких шагов по скользкой плитке к темному проему двери. Но тут же, резко, за спиной, раздался сухой, спокойный кашель. Негромкий, но резкий, как щелчок затвора, запирающий последний выход. Она замерла на месте, будто вросла в камень. Все внутри оборвалось и упало в ледяную пустоту. Он видел. Он знал, что она видела. Шаги послышались позади неё — неторопливые, тяжелые, уверенные. Каждый стук каблуков по камню отдавался в висках молотом. Она не оборачивалась, не дышала, глядя перед собой вслепую каменную стену коридора, чувствуя, как по спине ползет холодный пот. Он подошел вплотную. Гермиона почувствовала тепло его тела и запах — дорогого виски, старого пергамента и чего-то холодного, металлического. Его руки, тяжелые и костлявые, легли ей на плечи сверху, не сжимая, а просто утверждая свое присутствие. Его пальцы начали двигаться — медленные, почти ласковые поглаживания по костям ее плеч через тонкую ткань платья. — Подслушивать нехорошо, девочка, — его голос прозвучал прямо у уха, тихий и вкрадчивый. — Невежливо. Особенно для… гостьи. Его пальцы скользнули ниже, к ключицам, затем снова вверх, к шее, едва касаясь кожи у линии роста волос. Каждое прикосновение было как ожог, от которого ее тошнило. Она стояла, окаменев, не в силах пошевельнуться, не в силах издать звук. Горло было сжато тисками страха. — Тебе ведь и так создали все условия для отдыха, — он продолжал, и его руки опустились на ее плечи, слегка сдавив их, притягивая ее спину к себе. — Неблагодарно с твоей стороны проявлять такое любопытство. Оно может привести к… осложнениям. Одна из его рук опустилась ниже, обхватив ее предплечье, жестко и властно. Гермиона сглотнула ком в горле, чувствуя, как по щекам катятся предательские слезы бессилия. Она ничего не могла сделать. Ни заклинания, ни удара, ни даже крика. Только стоять. Стоять и терпеть, пока его пальцы впиваются в ее руку, а дыхание обжигает шею. Он наклонился еще ближе, и его следующие слова прозвучали как приговор: — Думаю, нам стоит обсудить твое поведение. Наедине. В этих словах была не просто угроза, а обещание чего-то неизбежного. И она понимала, что у нее нет выбора. Абсолютно.

***

Холодная тяжесть двери с резными дубовыми панелями уступила под давлением его руки, толкнувшей ее вперед. Гермиона вошла в комнату Нотта-старшего, и ее будто окутало удушливой атмосферой, которая была гуще и тяжелее, чем в остальном поместье. Воздух был пропитан запахом старой кожи переплетов, выдержанного коньяка и чего-то неуловимого, но зловещего — властной уверенности, исходящей от самого хозяина. Она стояла, не поднимая глаз, чувствуя, как ее тело сотрясает мелкая, частая дрожь. Ее морозило, но не от холода — в камине потрескивали дрова, отбрасывая на стены длинные, пляшущие тени. Этот внутренний лед шел из самого нутра, от сжавшегося в комок страха и абсолютного бессилия. На ней было простое зеленое платье из грубой ткани, бесформенное и мешковатое, призванное скрыть, а не подчеркнуть. Но сейчас оно казалось ей невероятно тонким, почти несуществующей защитой. Ее непослушные каштановые кудри, обычно пышные и живые, сейчас тусклым ореолом обрамляли бледное, испуганное лицо. Глаза, широко раскрытые, были устремлены в узоры на потертом персидском ковре. Нотт медленно прошел мимо нее, его тень на мгновение поглотила ее. Он занял позицию перед креслом у камина, повернувшись к ней лицом. — Последнее время ты была такой паинькой, — его голос был ровным, почти ласковым, но в этой ласковости сквозила смертельная опасность, как тонкий слой инея на лезвии. — Такой послушной. Это радует. Но сегодняшний проступок… требует напоминания о правилах. Он выдержал паузу, давая словам повиснуть в воздухе. Гермиона чувствовала каждый его вздох, каждый скрип половицы под его ногами. — Стань на колени, — прозвучало тихо, но с неоспоримой интонацией приказа. Ее тело отозвалось прежде, чем сознание успело воспротивиться. Ноги, ватные и непослушные, подкосились, и она опустилась на жесткий ворс ковра. Колени больно уперлись в узлы узора. Она смотрела на его начищенные до блеска туфли, чувствуя, как унижение и страх сдавливают горло. Он медленно приблизился. Пальцы его — длинные, холодные — коснулись застежки на вороте ее платья. Металлическая пуговица со слабым щелчком вышла из петли. Затем следующая. Пальцы скользили вниз, методично, не спеша. Ткань, лишенная опоры, тяжело сползла с ее плеч, обнажив хрупкие ключицы, тонкую шею, обнажая грудь, покрытую мурашками от ужаса и холода. Платье задержалось на локтях, сковывая ее руки, но он не стал стягивать его дальше. Этого было достаточно. Он смотрел на нее сверху вниз, и в его взгляде читалось удовлетворение хищника, держащего добычу под лапой. — Вот так-то лучше, — прошептал он. Его рука вновь поднялась. Но на этот раз не к застежкам. Его пальцы, все такие же холодные, коснулись ее кожи там, где платье уже не прикрывало — на шее, у самого основания, где яростно стучал пульс. Затем они медленно, властно провели по ключице, заставив ее содрогнуться. Прикосновение было исследующим, собственническим. Он гладил ее так, как гладят вещь, демонстрируя, что имеет на это полное право. Он не ограничился тем, что платье уже обнажило. Его пальцы, цепкие и холодные, впились в ткань у ее локтей и резким, грубым движением рванули вниз. Грубая шерсть с шелестом соскользнула по спине, зацепилась за запястья и упала безжизненным клубком вокруг ее колен. Теперь она сидела на холодном полу, прижавшись спиной к его креслу, совершенно голая. Мурашки побежали по коже, но стыд и унижение жгли куда сильнее, чем холодный воздух кабинета. — П-прекратите… — вырвалось у нее сквозь сдавленные рыдания. Голос был слабым, хриплым, полным отчаяния. — Пожалуйста… Он лишь усмехнулся над ее мольбой, низкой, насмешливой усмешкой. Его рука, тяжелая и властная, легла на ее плечо, заставляя ее еще сильнее прижаться к креслу. Другая рука скользнула по ее ребрам, к талии, затем еще ниже, к бедру. Каждое прикосновение было как пощечина, каждое движение пальцев — осквернением. Она зажмурилась, пытаясь уйти в себя, но не могла. Она чувствовала все: грубую ткань кресла за спиной, холодный паркет под коленями, его горячее дыхание над головой и эти ужасные, методичные прикосновения, исследующие ее тело с видом хозяина. —- Тебе нравится, девочка? — он провел грубыми пальцами по её нежной, интимной коже. Там, где никто не мог её касаться вот так. — Уверен, что у тебя не было настоящего мужчины. Мне это даже нравится… Слезы текли по ее лицу ручьями, соленые и горькие, капая на голую кожу. Она слышала, как он дышит — ровно, спокойно, с легким удовлетворенным придыханием. Он наслаждался. Наслаждался ее страхом, ее слезами, ее полной беззащитностью. В голове у Гермионы пронеслись обрывки мыслей: «Это конец. Все. Больше ничего нет». И в этот миг дверь в кабинет с громким стуком распахнулась. На пороге стояла Пэнси Паркинсон. Ее глаза, обычно полные надменности, теперь пылали чистой, неконтролируемой яростью. Взгляд скользнул с фигуры Нотта-старшего на Гермиону, сидящую у его ног в жалком, обнаженном виде, на ее заплаканное лицо. — Что это за мерзость?! — прошипела Пэнси, и ее голос дрожал от гнева. Она смотрела не на Гермиону с ненавистью, а на Нотта, и в ее взгляде читалось что-то острое, ревнивое и оскорбленное. Нотт медленно, нехотя убрал руку с тела Гермионы, его надменная маска на мгновение дрогнула от досады. — Пэнси, дорогая, это не твое дело… — Молчи! — она резко вошла в комнату, ее каблуки отчаянно стучали по полу. Она наклонилась, схватила скомканное платье Гермионы и швырнула его ей в лицо. — Вон! Немедленно! Выметайся отсюда, грязная магглорожденная тварь! Пока я тебя сама не вышвырнула! Гермиона не заставила себя ждать. Инстинкт самосохранения, заглушающий на мгновение стыд, заставил ее дернуться. Она натянула платье на себя, не пытаясь даже попасть в рукава, просто обернув его вокруг тела, и, спотыкаясь, почти падая, бросилась к двери. Она проскочила мимо застывшей в ярости Пэнси, вылетела в темный коридор и побежала, не разбирая дороги, прижимая к груди грубую ткань, которая теперь казалась единственным спасением. За спиной она слышала приглушенные, гневные голоса, но не оборачивалась. Она просто бежала, вслепую, в холодную тьму коридоров, оставив позади ужас и унижение, но унося с собой глубокую, леденящую рану.