Часть 12.

Тусклый утренний свет пробивался сквозь зарешеченное окошко под потолком. Гермиона лежала на жесткой койке, укрытая тонким, колючим одеялом, и смотрела в потолок. На штукатурке змеились трещины, складываясь в причудливые, уродливые узоры, которые она уже изучила вдоль и поперек. Прошла неделя. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Она механически вела этот счет в уме, потому что больше нечего было делать. Нечего, кроме как лежать и чувствовать, как стыд и унижение медленно превращаются в фоновую, ноющую боль, а острый ужас — в тяжелое, привычное отчаяние. На табурете у кровати стоял поднос. Холодная, липкая овсянка без намека на соль или масло, больше похожая на обойный клей, и мутная кружка с водой. Еда тюремщика. Ее желудок сжался от голода, но мысль о том, чтобы прикоснуться к этой массе, вызывала тошноту. Она отвернулась. Мысли, снова вернулись к тому вечеру. К серебристым волосам на грязном камне. К безвольному телу. Малфой. Она не могла ошибиться. Она провела много лет, глядя на эти волосы через Большой зал, на уроках зельеварения, на полях для квиддича. Она ненавидела их обладателя всем сердцем, презирала его высокомерие, его ядовитые ухмылки. Она узнала бы их везде. Что он здесь делал? Он был пленником? Но тогда почему его просто… оставили? Или… или он был не пленником? Предал ли он своих? Идея казалась невероятной. Драко Малфой, сын одного из самых преданных Пожирателей Смерти, воспитанный в лоне чистокровного фанатизма. Но война все меняла. Стирала старые союзы, ломала принципы. Она видела страх в его глазах в шестом году. Мог ли этот страх перерасти в нечто иное? Но если он переметнулся, почему он был здесь, в логове Нотта? И в каком состоянии? То тело было слишком безжизненным, чтобы быть просто спящим или оглушенным. Это было тело, лишенное воли. Как у нее. Она не знала. Мысль надеть это платье снова вызывала у Гермионы физическую тошноту. Оно висело на спинке стула — безвкусное, ядовито-зеленое, с кружевным воротником, который казался ей удавкой. Ткань, грубая и неприятная на ощупь, хранила в себе память о тех ужасных минутах в кабинете Нотта, о прикосновениях его пальцев. Она сглотнула комок в горле и медленно, с отвращением, надела его. Каждое движение отдавалось эхом унижения, но ослушаться она не смела. Выйдя в коридор, она тут же почуяла неладное. Обычно мрачные и безжизненные залы поместья были наполнены непривычной суетой. Мимо нее, не замедляя шага, пронеслись два домовых эльфа, таща огромную вазу с какими-то мрачными, черными цветами. Их большие глаза были полны паники, а длинные уши подрагивали. Еще один, бормоча что-то под нос о «вощеных полах» и «лучшем серебре», натер до блеска дверную ручку, чуть не сбив Гермиону с ног. На нее никто не обращал внимания. Это, в общем-то, было нормой — она была невидимкой, презренной пленницей. Но сегодня в этом игнорировании была какая-то особая, лихорадочная интенсивность. Все были слишком поглощены своими задачами, чтобы даже бросить на нее презрительный взгляд. Она двинулась в сторону кухни, подгоняемая сосущим чувством голода, но и там царил хаос. Воздух гудел от щелканья эльфийских пальцев и запаха подгоревшей еды. Эльфы метались между плитами и столами, роняя посуду и в панике исправляя оплошности новыми заклинаниями. В центре этого шторма стоял Дармлин, с лицом, испещренным морщинами, и огромными, выцветшими глазами. Он что-то выкрикивал другим эльфам, и его пронзительный голос резал воздух. Его взгляд упал на Гермиону, застывшую в дверном проеме. — Ты! — цыкнул он, указывая на нее длинным, узловатым пальцем. — Нечего тут глазеть! К хозяину важные гости прибыли. Очень важные! — Он сделал паузу, чтобы подчеркнуть значимость момента. — Наполни поднос в буфете и немедленно неси напитки в западную гостиную. Быстро! Не заставляй господ ждать! Он не стал ничего объяснять и тут же повернулся, чтобы отчитать другого эльфа, уронившего серебряное блюдо. Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холодок. «Важные гости». В поместье Нотта это могло означать только одно — Пожиратели Смерти. Ее сердце заколотилось чаще. Страх приказал ей повиноваться, но в нем же шевельнулся и острый, опасный интерес. Увидеть их. Услышать, о чем они говорят. Может быть, узнать что-то о том, что происходит. О Малфое. Она молча кивнула пустому месту, где секунду назад стоял Дармлин, и направилась к буфету, где на серебряном подносе уже стояли хрустальные графины с темно-багровой жидкостью, похожей на вино, но от которой тянуло чем-то металлическим и горьким.

***

Дверь в западную гостиную оказалась непомерно тяжелой, будто ее створки были отлиты из свинца. Гермиона толкнула ее плечом, стараясь не расплескать зловещее багровое содержимое графинов с подноса. Сердце бешено колотилось, угрожая вырваться из груди, и каждый удар отдавался в висках оглушительным стуком. Она сделала шаг внутрь, опустив голову, стараясь быть как можно более незаметной, невидимой тенью. Воздух в комнате был густым и спертым, пропитанным запахом дорогого табака, старого коньяка и чего-то еще — холодного, рептильного, что всегда витало вокруг Пожирателей Смерти. Она не поднимала глаз, но краем зрения зафиксировала знакомые силуэты. Массивную фигуру Яксли, от которой веяло грубой силой; изящные, отточенные движения Снегга, чье присутствие заставило ее по старой памяти съежиться; низкий, ворчливый голос, который она с ужасом опознала как Кэрроу. Они говорили о чем-то своем. Обрывки фраз долетали до нее, лишенные смысла: «…перевалы на севере под контролем…», «…Отряд уже выдвинулся…», «…маглы слишком любопытны…». Слова плыли в воздухе, как дым, не складываясь в общую картину. Она не могла понять сути, ее мозг, затуманенный страхом, отказывался анализировать. Сосредоточившись на дыхании, она начала разливать напитки. Руки дрожали, заставляя хрусталь мелко позванивать. Она обошла Яксли, потом Снегга, склонившись над его бокалом и почувствовав, как по спине пробегает ледяной озноб. Она поставила графин на стол рядом с Ноттом-старшим, и именно тогда, подняв взгляд на долю секунды, чтобы не пролить ему на колени, она увидела. У его ног сидел Драко. Она чуть не выронила графин. Он был почти неузнаваем. Это был уже не тот надменный мальчик с идеально зачесанными волосами. И даже не тот испуганный юноша из шестого года. Это была тень. Изможденная, побитая жизнью и, судя по всему, чем-то куда более осязаемым. Его поза, сгорбленная на полу, кричала о полном поражении. Плечи были неровно опущены, будто одна сторона тела причиняла ему особую боль. Под левым глазом красовался синяк, переходящий в багрово-желтый фингал. Угол его изящного, всегда столь высокомерно поднятого рта был рассечен и припух, искажая привычные черты маской страдания. Но хуже всего были не эти внешние отметины. Хуже была та пустота, что жила в его глазах. Серебристо-серые, всегда такие живые — от злости, от насмешки, от страха — теперь были тусклыми и плоскими, как озеро в пасмурный день. Он смотрел в одну точку, не мигая, не видя ничего вокруг. В его взгляде не было ни злобы, ни надежды. Только глубокая, всепоглощающая усталость и отрешенность того, кто уже перестал бороться. Его изящные, длинные пальцы, которыми он так ловко вертел свою палочку, теперь беспомощно лежали на коленях, и на костяшках правой руки виднелись ссадины и запекшаяся кровь. Казалось, он даже не чувствовал тяжести взглядов, скользящих по нему, — ни презрительных, ни, как в ее случае, потрясенных. Он не поднимал глаз. Казалось, он вообще не замечал происходящего вокруг. Но она видела. Видела легкую дрожь в его пальцах, судорожно сжимающих ткань брюк. Видела следы грязи на манжетах его некогда безупречной рубашки. Он не просто пострадал. Он был сломлен. И вид этого сломленного «принца» Слизерина, сидевшего в ногах у Нотта, как преданная собака, был самым жутким зрелищем, которое ей довелось увидеть за все время плена. Гермиона старалась двигаться как тень, приглушая даже звук своего дыхания. Уши были напряжены до предела, выхватывая из гула голосов обрывки фраз, но разговор крутился вокруг скучных, деловых тем — поставки, патрули, отчеты. И вдруг голос Нотта-старшего, громкий и властный, разрезал воздух, обращаясь прямо к ней: — А вот и наша маленькая магглорожденная диковинка. Не правда ли, мила? Умна, как попугай, и послушна, как хорошо выдрессированная собачка. Все взгляды в комнате упали на нее. Гермиона застыла на месте, чувствуя, как жар стыда заливает ее щеки. Нотт был явно доволен собой, его глаза блестели от удовольствия от демонстрации своего превосходства, своей власти над тем, кого они все так презирали. — Не стой столбом, иди сюда, — он пренебрежительно махнул рукой. Она сделала несколько шагов, ноги были ватными. Она знала, что будет дальше. Чувствовала это нутром. — Садись, — Нотт похлопал по своему колену. В желудке все перевернулось. Сознание взвыло от протеста, но тело, заточённое в клетку страха и привычки, уже повиновалось. Она опустилась к нему на колени, скованная, как деревянная кукла. Его тяжелая рука тут же легла ей на талию, властно прижимая ее к себе. Пальцы начали медленно, демонстративно водить по ее боку, чуть ниже груди. Каждое прикосновение было иглой, вонзающейся в кожу. Она зажмурилась, пытаясь отключиться, сдержать рвотный позыв. Чтобы не видеть насмешек окружающих, чтобы не чувствовать этого оскверняющего прикосновения, она перевела взгляд на Драко. Он все так же сидел у ног Нотта, все так же смотрел в пустоту. Ее единственное убежище в этом аду. И вдруг… он пошевелился. Его опущенная голова медленно поднялась. Тусклые, пустые глаза встретились с ее полными отчаяния взглядом. И в них что-то дрогнуло. Не жалость. Не сочувствие. Что-то темное, дикое и яростное, что прорвалось сквозь апатию, как лава через трещину в скале. — Ты… — его голос был хриплым, рвущимся, как ржавая проволока. Он медленно поднялся на ноги, его движения были неестественно резкими. — Ты… Это ты убила их. Гермиона не успела ничего понять, не успела даже отшатнуться. С рычанием, полным ненависти и отчаяния, Драко ринулся на нее. Его руки, те самые, со сбитыми костяшками, впились в шею, срывая ее с колен Нотта. Они оба с грохотом рухнули на пол. Он был сверху, его искаженное яростью лицо было в сантиметрах от ее, а пальцы сдавили ее горло. — Ненавижу тебя! — он выкрикнул это прямо ей в лицо, и в его глазах, помимо безумия, читалась непереносимая, всепоглощающая боль. — Я убью тебя! Убью!