Часть 15

Воздух на кухне был густым и влажным, пах подгоревшим маслом и луком. Гермиона стояла у раковины и мыла посуду, пальцы затекли от ледяной воды. Ее мысли, как всегда, витали где-то далеко. Внезапно привычный гул кухни оборвался. Резко, как по незримой команде. Эльфы, секунду назад суетившиеся у плит и столов, один за другим исчезали с тихими щелчками. Гермиона замерла, почувствовав, как по спине пробежал холодок. Она медленно обернулась. В дверном проеме стоял Нотт-старший. Ее пальцы инстинктивно сжали мокрую тарелку, что хрустнули косточки. Она приготовилась к удару. К оскорблению. К очередному унижению. Но он не двинулся с места. Вместо этого его рука скользнула в карман плаща и достала оттуда небольшую, изящную фарфоровую пиалу с крышечкой. Он подошел к кухонному столу и поставил ее с тихим стуком. — Ты была хорошей девочкой в последнее время, — произнес он, и в его голосе прозвучала странная, неуместная одобрительная нотка. Она резала слух, как фальшивая нота. — Послушной. А хороших девочек нужно поощрять. Он снял крышку. Из пиалы поднялся соблазнительный, дурманящий аромат — сладкий, сливочный, с нотками ванили и шоколада. Внутри, переливаясь бархатистой текстурой, лежал идеальный десерт. Нечто вроде суфле или мусса. Настоящая, красивая, пахнущая домом и покоем еда. Полная противоположность всему, что она ела здесь. Гермиона сглотнула. Ее желудок, привыкший к пустой овсянке и черствому хлебу, предательски заурчал. Но разум кричал об опасности. Это ловушка. Отравление? Одурманивающее зелье? Она молча покачала головой, отступая на шаг. — Ну же, — Нотт мягко улыбнулся, и эта улыбка была страшнее любой угрозы. Он взял маленькую серебряную ложку, зачерпнул кусочек десерта и медленно, не спуская с нее глаз, поднес к ее губам. — Не отказывайся. Ты же заслужила. Она отпрянула, прижавшись спиной к холодному краю раковины. Ее сердце колотилось где-то в горле. Запах был невыносимо соблазнительным. Он будил воспоминания о сливочном пиве в «Трех метлах», о тортах на днях рождения, о простой, нормальной жизни, которая была так далеко. — Я… не хочу, — прошептала она, но ее голос дрогнул. — Обещаю, это просто десерт, — его голос стал тише, настойчивее. Ложка коснулась ее сжатых губ. Холодный металл, а за ним — обжигающе теплая, сладкая масса. — Просто попробуй. И она сломалась. Плевать. Если он хотел ее убить, то и пусть. Ее челюсти расслабились, губы разомкнулись. Он просунул ложку ей в рот. Вкус взорвался на языке — насыщенный, нежный, совершенный. Слезы выступили на глазах сами собой. Это был вкус потери, вкус того, чего ее лишили. Она стояла, зажмурившись, с ложкой во рту, чувствуя, как по щекам катятся предательские слезы, а ее принципы и гордость растворяются в этой сладкой, дьявольской подачке.

***

Прошло два месяца. Два месяца с тех пор, как в её жизни появился этот странный, извращённый ритуал. Каждые несколько дней, всегда неожиданно, Нотт-старший появлялся на кухне с небольшим фарфоровым блюдцем в руках. Сначала это был пудинг. Потом воздушный безе, таявший на языке. Затем шоколадный торт, настолько насыщенный, что от него сводило скулы, и лимонное курде, острое и освежающее. Каждый раз — новый десерт, каждый — шедевр кулинарии, невозможный в этих мрачных стенах. И Гермиона… менялась. Резкие линии её ключиц и рёбер начали понемногу сглаживаться. Щёки, прежде впалые и бледные, округлились, на них даже проступил румянец — не от здоровья, а от сытости. Она начала набирать вес. Не много, но достаточно, чтобы заметить. Её форма, истощённая голодом и страхом, возвращалась, но это была уже не её прежняя, энергичная фигура. Это было тело, откормленное в неволе. Работа никуда не делась. Её всё так же заставляли мыть, чистить, убирать. Но теперь над всем этим тяжёлым трудом витала тень ожидания. Ожидания того короткого момента, когда тяжёлая дверь откроется, и он войдёт с очередным «подарком». Страх, который она испытывала раньше, начал притупляться, замещаясь чем-то другим — тревожной, но неотрывной привязанностью. Рядом с ним, в эти минуты, ей было… не так страшно. Он не кричал. Не бил. Не унижал её физически. Его руки, которые она раньше представляла только сжимающими палочку или кулак, теперь аккуратно держали изящную посуду. Его голос, вместо ядовитых насмешек, произносил ровные, одобрительные фразы: «Молодец», «Хорошая девочка». И она начинала верить. По крошечным кусочкам, украдкой, её разум начал выстраивать оправдания. «Может быть, он не такой уж и монстр? Может, он просто строгий? Смотри, он же кормит меня. Заботится. Он мог бы оставить меня голодать, но не делает этого». Мысль о том, что это была та же самая рука, что держала в заточении Драко, что прикасалась к ней, — отступала, затуманенная сладким вкусом и ложным чувством безопасности. Она ловила себя на том, что ждёт его визитов. Что чувствует не облегчение, когда он уходит, а лёгкое разочарование.