Часть 17

Столовая поместья Ноттов была огромной и мрачной, как и все остальные комнаты. Утром здесь было особенно неуютно: холодный свет едва пробивался сквозь высокие запыленные окна, отражаясь в полированной поверхности длинного стола. Драко стоял у буфета, неподвижный, как статуя, в своей роли слуги. Его руки механически разливали по бокалам густой темный сок, но взгляд был прикован к изголовью стола. Там сидели Нотт-старший и Пэнси. Они завтракали в гнетущем, почти полном молчании. Пэнси, бледная, с опухшими веками, не поднимала глаз от тарелки. Нотт ел медленно, с холодным, отстраненным видом. Воздух между ними был таким ледяным, что, казалось, его можно было расколоть. А чуть поодаль, в тени арочного проема, стояла Грейнджер. Она не служила, не убирала. Она просто стояла. Смотрела в пол, и на ее лице застыло то самое отсутствующее, покорное выражение, которое сводило Драко с ума. Он не мог не думать о ней. О той, что когда-то метала молнии гнева одним лишь взглядом. Теперь же она напоминала хорошо отлаженный механизм, лишенный воли. И тут Нотт отодвинул свою тарелку и лениво потянулся к бокалу. Его взгляд скользнул по Гермионе. — Иди сюда, — произнес он спокойно, без приказа в голосе, но с непререкаемой уверенностью. Драко замер, затаив дыхание. Он ждал, что она вздрогнет, отпрянет, хоть как-то проявит сопротивление. Но Гермиона лишь медленно подняла голову. И… подошла. Она беззвучно опустилась на колени, которые он для нее предусмотрительно освободил, и устроилась у него на коленях, как домашнее животное, ищущее ласки. Ее тело обмякло, прильнув к нему. Она не смотрела ни на Драко, ни на Пэнси. Ее взгляд был устремлен в пустоту. У Драко перехватило дыхание. В глазах потемнело. Это была не просто покорность. Это было… принятие. Согласие. Она не просто терпела это — она стала частью этого унизительного ритуала. Пэнси, сидевшая напротив, резко сглотнула и опустила взгляд, ее пальцы белели, сжимая край стола. Но Драко уже не видел ее. Он видел только Гермиону на коленях у своего тюремщика, и эта картина вызывала в нем не ярость, а леденящий, всепоглощающий шок. Он понимал, что сломали не только его. Они сломали и ее. И, возможно, ее слом был куда страшнее. Взгляд Пэнси, полный ненависти, ревности и унижения, тем временем метался от безучастного лица Нотта к пустому лицу Гермионы. И вот чаша переполнилась. С резким, скрежещущим звуком она отодвинула стул и вскочила на ноги. — Довольно! — ее голос сорвался на визгливый крик. В два шага она оказалась рядом с ними. Ее рука, изящная и острая, как коготь, впилась в каштановые волосы Гермионы и с силой рванула на себя. — Ай! — короткий, болезненный крик вырвался у Гермионы, когда ее буквально сорвали с колен Нотта и швырнули на холодный каменный пол. Драко, стоявший у буфета, инстинктивно сделал шаг вперед. Его мускулы напряглись, но ноги словно приросли к полу. «Сделать что-то? Но что?» Он был бесправным пленником, так же, как и она. Любое его движение привело бы только к новым побоям для них обоих. Он замер в нерешительности, сжимая кулаки, чувствуя жгучее пламя стыда за свое бездействие. Эльфы, столпившиеся в дальнем углу, не шелохнулись, их большие глаза были полны страха. — Ты совсем спятил?! — Пэнси стояла над Гермионой, ее грудь вздымалась, а лицо исказила гримаса ярости. — Как ты смеешь! Дорогой! Я совсем не стою уважения? Нотт поднялся со своего кресла медленно, с убийственным спокойствием. Его тень накрыла Пэнси. — Я сказал, чтобы ты не трогала мои вещи, — его голос был тихим и обжигающе холодным. Она не успела ничего ответить. Его рука со всей силы ударила ее по лицу. Удар прозвучал коротко и приглушенно, как хлопок. Пэнси с глухим стоном рухнула на пол, прижимая ладонь к распухающей щеке. Слезы немедленно хлынули из ее глаз. Нотт даже не взглянул на нее. Он повернулся к Гермионе, которая, съежившись, сидела на полу, потирая затылок. — Уходи, — бросил он ей, словно отдавая приказ непослушному щенку. Не дожидаясь повторения, Гермиона, не поднимая глаз, поспешно встала и, почти не касаясь ногами пола, выскользнула из столовой. Нотт, бросив последний, полный презрения взгляд на рыдающую Пэнси, лежащую в ногах у стола, развернулся и вышел вслед за Гермионой.

***

Гермиона сидела на краю своей узкой кровати, медленно, болезненно проводя пальцами по ребрам. Под грубой тканью платья она чувствовала знакомые, тупые боли — отпечатки пальцев Пэнси на ее руках, ноющий синяк на бедре от падения на каменный пол. Стиснув зубы, она задрала подол и осмотрела кожу. Темно-фиолетовые и желтые пятна уже проступали на бледной коже. Она вздохнула, чувствуя, как по телу разливается тяжелая усталость. Внезапно дверь бесшумно открылась, и в проеме возникла высокая фигура Нотта. Гермиона инстинктивно рванула платье вниз, прижимая руки к груди, как пойманная на чем-то дурном. Но в его глазах не было гнева. Напротив, в них читалось нечто похожее на озабоченность. — Моя жена не должна была так поступать с тобой, — произнес он тихо, его голос был мягким, почти ласковым. — С моей девочкой. Он сделал шаг вперед, и его пальцы обхватили палочку, которую он достал из внутреннего кармана мантии. При виде тонкого куска дерева сердце Гермионы сжалось от острой, физической тоски. Она почти чувствовала его тепло в своей руке, слышала едва уловимый гул силы, текущей по жилам. Это воспоминание было настолько ярким и болезненным, что у нее навернулись слезы. Нотт взмахнул палочкой с изящной, отработанной легкостью. В воздухе повеяло озоном, и перед ней, паря в нескольких дюймах от пола, появилось платье. Оно было совершенно не похоже на все, что она носила здесь. Черное, как смоль, из мягчайшего, струящегося шелка. Короткое, открывающее колени, с тонкими бретелями и глубоким вырезом. Оно было опасно красивым. Оно было платьем не для пленницы, а для кого-то другого. — Подарок, — сказал Нотт, и его губы тронула легкая улыбка. — Чтобы ты помнила, кто о тебе заботится. Надень… Я хочу увидеть тебя в нём. Гермиона медленно взяла платье. Шелк был таким же нежным и прохладным, как и казался. Она метнула взгляд к старому, дубовому шкафу в углу. — Можно я… — она кивнула в сторону шкафа. Нотт усмехнулся, коротко и тихо, но кивнул. — Конечно. Он опустился на ее узкую кровать, заняв почти все пространство, и устроился поудобнее, словно собирался смотреть спектакль. Гермиона поспешно юркнула за массивную дверцу шкафа, используя ее как ширму. Ее пальцы дрожали, когда она стягивала с себя грубое, серое платье. Она чувствовала его взгляд на себе, даже через дерево. Он не делал ничего, не пытался подойти, но его молчаливое присутствие было таким же осязаемым, как прикосновение. Она натянула шелковое платье. Ткань мягко обволокла ее тело, легкая и прохладная. Оно сидело идеально, будто было сшито специально для нее. Слишком идеально. Сделав глубокий вдох, она вышла из-за укрытия. Нотт смотрел на нее, не мигая. Его взгляд был тяжелым, оценивающим. — Очень красиво, — произнес он наконец, и в его голосе прозвучала неподдельная удовлетворенность, от которой по коже побежали мурашки. — Оно тебе идет. Гермиона стояла, опустив глаза, чувствуя, как по щекам разливается краска. Стыд и смущение боролись в ней с физическим удовольствием от прикосновения роскошной ткани. Она не чувствовала себя красивой. Она чувствовала себя раздетой. Нотт тяжело вздохнул и провел рукой по лицу, изображая усталость. — Я очень устал, Гермиона. Все эти заботы… И моя жена… Она совсем меня не понимает… Он оставил фразу неоконченной. Она понимающе кивнула, ощущая странное, тягучее чувство обязанности. Он дал ей красоту, комфорт, защиту. Теперь ее очередь. — Что… что я могу сделать? — тихо спросила она, все еще не поднимая на него глаз. Он улыбнулся, уголки его глаз слегка прищурились. — Ой, не знаю… Может, разомнешь мне плечи? Легкий массаж, ничего больше. Обещаю. Мне было бы очень приятно. Это была не просьба. Это была проверка. И, кивая и подходя к кровати, Гермиона понимала, что проходит ее. Ее пальцы коснулись ткани его мантии, и она почувствовала, как последние остатки ее сопротивления тают, как шелк под ее ладонями. Нотт медленно расстегнул пуговицы на своей рубашке, его движения были плавными и уверенными. Он сбросил ее на стул, и Гермиона невольно отвела взгляд от его обнаженной спины, чувствуя, как жар разливается по ее лицу. Он лег на ее узкую кровать животом вниз, и пружины жалобно заскрипели под его весом. — Ну? — прозвучал его голос, приглушенный подушкой. Гермиона медленно, будто сквозь воду, подошла к кровати. Она чувствовала, как короткий шелк платья задирается, когда она пристраивалась верхом на его бедрах, стараясь касаться его только коленями. Поза была невероятно интимной и унизительной, но протеста не последовало. Она поставила ладони на его широкие, напряженные плечи и надавила. Кожа под ее пальцами была теплой и живой. Мускулы были тугими, зажатыми. Она начала разминать их, сначала неуверенно, потом все смелее, находя знакомые узлы напряжения. Это физическое действие, простое и понятное, на удивление не казалось ей таким уж отвратительным. В нем была странная, механическая отстраненность. — Да… вот так, — он тихо застонал, и его голос дрогнул от удовольствия. — У тебя хорошие руки, моя девочка. Она продолжала, погружаясь в ритм движений, стараясь не думать ни о чем. О том, где она, кто он и что они делают. Она просто давила, разминала, гладила горячую кожу, чувствуя, как узлы под ее пальцами постепенно поддаются. Через некоторое время он поднял руку, давая ей понять, что достаточно. Она тут же слезла с него, поспешно поправляя задравшийся подол. Нотт сел на кровати, потянулся, с удовлетворенным видом человека, получившего то, что хотел. — Как хорошо, — заключил он. Затем его взгляд упал на ее черное платье, и его выражение лица сменилось на деловое. — А теперь переоденься в свое обычное. Чтобы Пэнси не ревновала и не устраивала нам больше таких сцен. Он встал и направился к двери, но на пороге обернулся. — Но когда я буду приходить к тебе… — он кивнул в сторону платья, которое она уже сняла и положила на стул. — Ты будешь надевать это. Хочу видеть свою девочку красивой. И с этими словами он вышел.