Часть 18

Несколько недель спустя в поместье Ноттов воцарился пронизывающий холод. Сырость, казалось, въелась в самые камни, и ледяной ветер завывал в щелях оконных рам. На кровати Гермионы, занимая почти всё пространство, лежал Нотт. Он был почти полностью обнажён. После очередного сеанса массажа он сбросил с себя последнюю одежду, и теперь лишь край простыни прикрывал его бёдра. Воздух в маленькой комнатке был густым и тяжёлым, пахнувшим дорогим мылом, его кожей и чем-то ещё, смутным и тревожащим. Он приходил почти каждый день. Сначала с десертами, потом — с новыми платьями. Они становились всё короче, открытее, сделанные из струящихся, полупрозрачных тканей, которые больше напоминали намёк на одежду, чем саму одежду. И каждый раз ритуал был одним и тем же: он входил, протягивал новый «подарок», ждал, пока она переоденется, ложился на кровать и просил её «помочь ему расслабиться». Сначала это были только плечи. Потом спина. Затем он попросил захватить ноги. А сегодня… сегодня он лежал без трусов, и Гермиона, сидя на краю кровати, чувствовала, как жар стыда заливает её лицо. Её пальцы, привыкшие к этим прикосновениям, всё ещё работали, разминая мышцы его поясницы, но её взгляд упорно избегал той самой границы, где заканчивалась простыня. Ей было неловко. До тошноты. Но вместе с этим неловкость стала почти привычной. Это была цена. Цена за тёплую, вкусную еду в её желудке. Цена за то, что он перестал быть для неё источником прямого страха. Цена за иллюзию безопасности, которую он так старательно выстраивал. Он тихо застонал, когда её большие пальцы нашли особенно тугой узел на его спине. — Вот тут… — пробормотал он, и его голос был расслабленным, довольным. — Не останавливайся. И она не останавливалась. Она массировала его голую кожу, чувствуя под пальцами каждое напряжение, каждое движение мускулов, стараясь не думать о том, что границы, которые когда-то казались нерушимыми, были стёрты до неузнаваемости. Гермиона позволила своему сознанию отключиться, уйти в туман отстраненности, который был ее единственной защитой. И вдруг все изменилось. Без предупреждения он перевернулся на спину. Мир опрокинулся. Она, все еще сидя верхом на его бедрах, оказалась лицом к лицу с ним. Ее короткое шелковое платье, одно из тех, что он ей подарил, задралось так высоко, что почти не оставляло воображения. Она инстинктивно попыталась прикрыться руками, ее ладони судорожно потянулись вниз, чтобы натянуть ткань, скрыть обнаженную кожу бедер от его пристального, тяжелого взгляда. Он смотрел на нее — медленно, оценивающе, его глаза скользнули по ее груди, упершейся в тонкий шелк, и опустились ниже, к тому месту, где ее тело встречалось с его. — Мне приятно с тобой, — произнес он тихо, и его голос был густым, как мед. В нем не было прежней насмешки, только властная, спокойная уверенность. — Ты такая хорошая девочка. Такая… послушная. Его слова обжигали сильнее любого удара. Они были похвалой, которая чувствовалась как пощечина. Пока она сидела, парализованная стыдом и страхом, его рука потянулась к краю простыни, все еще прикрывавшей его. Он медленно отодвинул ее. Гермиона застыла, ее дыхание перехватило. Она не хотела видеть, не хотела этого знать, но ее взгляд, против ее воли, упал вниз. Он был полностью обнажен, и его тело говорило о его намерениях яснее любых слов. — Не останавливайся, — его голос прозвучал как приказ, мягкий, но не терпящий возражений. — Помассируй… вокруг. Ты же хочешь, чтобы мне было хорошо, правда? Ужас, острый и леденящий, пронзил ее. Он все еще выглядел угрожающе, несмотря на мягкий тон. В его расслабленной позе, в его взгляде читалась та же опасная сила, что и всегда. Отказ был немыслим. Немыслим. Ее руки, холодные и дрожащие, снова поднялись. Она не смотрела ему в лицо, не смотрела туда, куда тянулись ее пальцы. Она уставилась в стену за его головой, в трещину на штукатурке, пытаясь сбежать в ее извилистые линии. Ее кончики пальцев, едва касаясь, скользнули по его коже, делая маленькие, неуверенные круги там, где он велел. Каждое прикосновение было иглой, вонзающейся в ее собственную душу, стирающей последние следы того, кем она была когда-то. Она делала это, стараясь дышать, стараясь не чувствовать, не думать, просто выполнять приказ, как хорошая, послушная девочка. Нотт закончил с низким, удовлетворенным стоном, и тяжелое напряжение в комнате наконец-то спало. Гермиона сидела неподвижно, её руки бессильно лежали на коленях, пальцы онемели и холодели. Она чувствовала себя грязной. Использованной. Её тело больше не принадлежало ей, оно было просто инструментом, которым он воспользовался с методичной, спокойной жестокостью. Нотт медленно поднялся с кровати, его движения были ленивыми и сытыми, как у хищника после удачной охоты. Он убрал всё заклинанием и стал одеваться, не глядя на неё, и она уже думала, что всё кончено, что он оставит её одну. Но, уже полностью одетый и стоя у двери, он вдруг остановился и повернулся. Его пальцы, всё ещё тёплые, грубо взяли её за подбородок и заставили поднять голову. — Ты заслуживаешь большего, чем эта конура, — произнёс он, и в его голосе снова зазвучали те же властные, одобряющие нотки, что и раньше. — Я хочу, чтобы ты переехала. Сейчас. Он не ждал ответа. Его рука скользнула вниз и сжала её запястье, заставляя её подняться. Она шла за ним, как автомат, её ноги едва слушались. Чувство грязи, липкое и всепроникающее, не отступало. Он вывел её из каморки и повёл по длинным, тёмным коридорам, затем спустился по узкой лестнице на второй этаж. Здесь воздух был другим — менее затхлым, пахло деревом и воском. Он открыл тяжёлую дверь и втолкнул её внутрь. Гермиона замерла на пороге. Комната… была красивой. Не роскошной, но тёплой и обжитой. Большая кровать с толстым одеялом, тяжёлые шторы на окне, письменный стол, даже небольшой камин в углу. После её прежней каморки это казалось воплощением роскоши. Нотт стоял сзади, наблюдая за её реакцией. — Видишь? Я забочусь о тебе, — сказал он, и его рука легла ей на плечо. Прикосновение заставило её вздрогнуть. — Здесь тебе будет лучше. Теплее. Уютнее. Он сделал паузу, давая словам проникнуть вглубь. — Если ты и дальше будешь такой же хорошей, послушной девочкой… — его голос стал тише, интимнее, — то это твоя комната. Понимаешь? Он не стал ждать ответа. Повернулся и вышел, закрыв за собой дверь. Гермиона осталась стоять одна посреди незнакомого, комфортабельного пространства. Она чувствовала тепло от камина на коже, видела мягкий свет лампы, но внутри всё было холодно и пусто. Эта комната была не подарком. Это была новая, более красивая клетка.

***

Ледяной воздух сада обжигал легкие, но Гермиона стояла неподвижно, вцепившись пальцами в рукава старого, тонкого свитера. Колючий мороз, пробирающий до костей, был единственным, что заставляло ее чувствовать себя хоть немного живой. Он был настоящим, острым, очищающим — в отличие от удушающего, теплого комфорта ее новой комнаты, который казался ей продолжением того же осквернения. Внезапно тишину разорвал звук — хриплый, прерывистый, похожий на попытку вдоха утопающего. Инстинкт, заглушенный месяцами покорности, на мгновение взметнулся в ней. Она повернулась и поспешила на звук, ее босые ноги утопали в колючем инее, но она почти не чувствовала холода. За большим, голым дубом, чьи ветви напоминали скрюченные кости, она увидела его. Драко лежал на промерзшей земле, прислонившись спиной к шершавой коре. Он был всего в одной рваной, грязной футболке, и его тело… его тело было исполосовано темными, уже запекшимися полосами крови, смешанной с грязью. Но хуже крови была синева. Холодная, мертвенная синева покрывала его кожу — на руках, на шее, на лице. Его губы были фиолетовыми. Он тяжело дышал, и каждый вдох давался ему с хриплым, булькающим усилием, вырываясь из груди клубами пара в ледяном воздухе. Его серебряные ресницы были покрыты инеем. Он был почти неотличим от трупа. Но его грудная клетка отчаянно, с хрипом, поднималась и опускалась, борясь за жизнь, которую из него методично выбивали. Гермиона бросилась к нему, забыв о собственном холоде, о леденящем камне под коленями. Её пальцы дрожали, когда она попыталась приподнять его голову, коснулась его щеки — кожа была ледяной и липкой от запекшейся крови. — Драко… — выдохнула она, срывая с себя свой старый свитер. Тонкая шерсть ничего бы не изменила, но это было единственное, что она могла ему предложить. Она попыталась прикрыть его онемевшие плечи. Он застонал, его веки дрогнули и с трудом приподнялись. Взгляд, мутный от боли и истощения, сфокусировался на ней. И в этих потухших глазах не было ни благодарности, ни надежды. Только горькое, бездонное знание. Его губы, синие и потрескавшиеся, шевельнулись, издавая хриплый, едва слышный звук, больше похожий на скрежет. — Не… трожь… — просипел он, и кажется, он пытался оттолкнуть её, но его рука лишь беспомощно дернулась. Он сглотнул, собрав остатки сил. — Это… цена… — каждый дался ему с мучительным усилием, — твоей… свободы… Грейнджер… Слова повисли в морозном воздухе, острые, как лезвие. Гермиона отпрянула, будто её ударили. Её рука, всё ещё сжимавшая свитер, бессильно опустилась. Её тёплая комната, её сытый покой, её иллюзия безопасности — всё это было куплено ценой его мучений. Пока она позволяла Нотту гладить её по голове и называть хорошей девочкой, Драко истекал кровью на холодной земле.