Часть 19

Боль была вселенной. Она не имела границ и центра, она просто была — рвущая, выкручивающая, леденящая. Она проникала в кости, прожигала мышцы, затуманивала разум. Драко тонул в ней, и единственным спасением были короткие провалы в черноту, которые, однако, тут же заполнялись кошмарами. Ему снились ледяные склепы и руки, вырывающиеся из могильной земли, чтобы утащить его вниз. Снились насмешливые лица Пожирателей и холодный, безразличный взгляд Нотта. А иногда, в редкие моменты, когда боль ненадолго отпускала, сквозь мрак проступало другое лицо. Каштановые волосы, умные, полные сострадания глаза. Гермиона. Она что-то говорила, тянулась к нему, но прежде чем он мог различить слова или дотронуться, образ расплывался, растворяясь в сером, ледяном тумане, оставляя после себя лишь горькое сожаление и новую волну холода. Его тело сотрясали судороги — то невыносимый жар, то пронизывающий до костей озноб, выворачивающий суставы. Он терял счет времени, пространству, самому себе. И вот, сквозь эту завесу страданий, в сознание прокралось нечто иное. Не сырой камень под спиной и не вонь темницы. Было… мягко. Слишком мягко. И тепло. Сухое, обволакивающее тепло. Он медленно, с огромным усилием, открыл глаза. Над ним был не сводчатый потолок подвала, а простая, побеленная известью стена. Он лежал не на голом камне, а на кровати. Слишком мягкой, почти пухлой, укутанный в чистое, грубое одеяло. В комнате пахло дымом от камина и чем-то еще — травами, может быть. Он повернул голову, и движение отозвалось тупой, но уже не невыносимой болью во всем теле. Рядом с кроватью, в глубоком кресле, сидела Гермиона. Она спала, ссутулившись, ее голова была опущена на сложенные на краю кровати руки. Ее волосы, выбившиеся из небрежного пучка, касались его ног под одеялом. Она выглядела измученной, бледной, но здесь, в этой странной комнате, она казалась… не частью кошмара. А скорее его странным, невозможным продолжением. Драко лежал неподвижно, пытаясь осмыслить эту картину. Темница исчезла. Его цепи исчезли. А Грейнджер спала у его ног, как страж. Ничто в этом мире больше не имело смысла. Лёгкое движение под одеялом, едва заметный сдвиг плеча — и этого хватило. Гермиона вздрогнула и открыла глаза, словно её сон был невероятно чутким. Она тут же выпрямилась, смахивая с лица пряди волос, её взгляд был мутным от недосыпа, но сразу же сфокусировался на нём. — Ты… ты проснулся, — выдохнула она, и в её голосе прозвучало облегчение. — Не хотел будить, — прохрипел Драко. Голос был чужим, разбитым. — Всё в порядке. Я не спала… не по-настоящему, — она потерла глаза, и он увидел тёмные круги под ними. Молчание повисло между ними, густое и неловкое. Драко обвёл взглядом комнату — уютную, тёплую, такую чуждую всему, что он знал последние месяцы. — Где мы? — спросил он наконец. — И как я здесь оказался? Гермиона отвела взгляд, её пальцы нервно переплелись. — Это… моя комната, — сказала она тихо. — Пока ты был в отключке, я… мне удалось тебя дотащить сюда. Нотт… он не был в поместье. Её слова, такие простые, обрушились на него лавиной. Её комната. Не каморка, не темница. Комната. Тёплая, с камином, с мягкой кроватью. Гнев, острый и жгучий, подступил к его горлу, смешавшись с болью и унижением. — Твоя комната, — повторил он, и его голос наполнился ядовитой горечью. — Конечно. И как ты её заслужила, Грейнджер? Хорошим поведением? Умением угодить? Он ведь теперь твой хозяин, да? И ты его хорошая, послушная… Он хотел продолжить, вылить на неё всю свою злобу, всю свою боль от того, что она, казалось, смирилась, пока его пытали. Он ждал её огрызания, её праведного гнева, который когда-то был её отличительной чертой. Но вместо этого он увидел, как её лицо исказилось. Губы задрожали, глаза наполнились слезами, которые она отчаянно пыталась сдержать, закусив губу. И не выдержала. Тихий, сдавленный всхлип вырвался наружу, а за ним хлынули другие — горькие, бесшумные, от которых её плечи затряслись. Она опустила голову в ладони, и всё её тело сжалось от беззвучных рыданий. Весь яд, вся колкость застряли у Драко в горле. Он смотрел на неё, на это воплощение сломленной гордости, и вдруг с ужасающей ясностью осознал. Он был неправ. Ужасно неправ. Это не было смирением. Это было поражением. И её сломали куда изощрённее, чем его. Его пытали физически. Её — растлили изнутри, купив за тепло и еду, заставив поверить, что это — лучшее, на что она может надеяться. И она ненавидела себя за это. Так же, как и он ненавидел её минуту назад. Он не знал, что сказать. Извинения застряли комом. Он просто лежал и смотрел, как плачет та, кого он считал предательницей, понимая, что они оба — просто жертвы в одной и той же, бесконечно жестокой игре.