Часть 20

Сознание возвращалось медленно, продираясь сквозь густой, черный сироп. Сначала — лишь ощущение тяжести, будто всё тело налито свинцом. Потом — глухая, разлитая повсюду боль. И наконец, обрывки: паника, бег, крики, сильные руки, хватающие её, и затем — свободное падение в ничто, завершившееся оглушительным ударом. Лестница. Джинни медленно открыла глаза. Потолок над головой был низким и побеленным. Она попыталась приподняться на локтях, но острая, режущая боль пронзила бок и плечо, заставив её снова упасть на подушки с тихим стоном. Казалось, что всё её тело — один сплошной синяк. Она перевела взгляд на свои руки. Вокруг запястий были туго обтянуты широкие полосы мягкой, но прочной ткани, которые крепились к деревянным спинкам кровати. Не грубые веревки, но и не дающие свободы движения. Плен. Она попыталась повернуть голову, чтобы лучше осмотреться, и ощутила странную, сковывающую тяжесть на шее. Что-то твердое и неудобное обхватывало её горло. Хомут? Ошейник? Мысль о том, что она могла повредить шею при падении, заставила её сердце бешено заколотиться. Она замерла, боясь пошевелиться. Внезапно воздух в центре комнаты дрогнул и с тихим щелчком материализовалась маленькая фигурка. Это была домовая эльфийка, но не похожая на тех испуганных, забитых созданий, которых Джинни иногда видела в Хогвартсе. Она была аккуратно одета в простую, но чистую тряпичную накидку, а её большие глаза смотрели на Джинни с пугающей, безэмоциональной сосредоточенностью. Эльфийка несла деревянную миску, от которой поднимался слабый пар. — Госпожа проснулась, — проскрипела она тонким голоском, не выражающим ни радости, ни печали. — Я — Сулейла. Я принесла бульон. Теперь я буду кормить госпожу. Не спрашивая разрешения, Сулейла подошла к кровати. Её маленькие, цепкие пальцы взяли ложку из миски. Она посмотрела на Джинни тем же пустым взглядом, ожидая, чтобы та открыла рот, как беспомощный птенец. Всё в этой сцене — мягкие путы, ошейник, эта эльфийка-сиделка — кричало об одном: её не просто спасли после падения. Её обездвижили. И теперь за ней будут ухаживать, как за ценной, но очень хрупкой и опасной вещью. Губы Джинни сжались в упрямую, бледную линию. Она не доверяла запаху бульона, не доверяла маленьким рукам эльфийки, не доверяла самой этой комнате и тишине, которая в ней висела. Сулейла, не меняя своего бесстрастного выражения, снова поднесла ложку к её губам. — Госпожа должна поесть. Чтобы набраться сил, — проскрипела она, но в её тоне не было ни угрозы, ни уговоров — лишь констатация факта. Джинни лишь сильнее стиснула зубы, отворачивая голову, насколько позволял неудобный ошейник. Боль в шее тут же напомнила о себе резким уколом. Внезапно дверь в комнату тихо открылась, и на пороге появилась миссис Забини. Она была одета в строгое, закрытое платье тёмного цвета, которое казалось ещё одним элементом этой тюрьмы. Но что поразило Джинни больше всего — так это её лицо. Оно не выражало ни злобы, ни торжества. Оно выглядело… измученным. Под глазами лежали тёмные тени, а в уголках губ залегли тонкие, усталые морщинки. Казалось, она несла на своих плечах непосильный груз. — Сулейла, хватит, — сказала миссис Забини, и её голос звучал глухо, без энергии. — Оставь бульон. Если она не хочет есть, пусть не ест. Никто не будет настаивать. Эльфийка тут же опустила ложку, поклонилась и, поставив миску на тумбочку, исчезла с тихим щелчком. Миссис Забини медленно подошла к кровати. Её взгляд скользнул по привязанным рукам Джинни, по странному ошейнику на её шее, но её лицо оставалось бесстрастным. — Ты сломала ключицу и получила сотрясение, — произнесла она ровным тоном, как врач, констатирующий диагноз. — Ошейник — чтобы не усугубить повреждения шеи. Повязки — чтобы ты, очнувшись, не навредила себе или другим в панике. Она говорила это без упрёка, но и без сочувствия. Просто как факт. — Голодать, если тебе так угодно, — твоё право. Но учти, слабость сделает тебя только более уязвимой. И зависимой.

***

Несколько дней слились в одно долгое, мучительное испытание. Время текло по капле, измеряемое лишь появлением на тумбочке новой миски с едой — овсянкой, супом, тушёными овощами. Еда остывала и исчезала, её место занимала новая порция. Сулейла появлялась тихо, её большие глаза смотрели на нетронутую пищу, и она шептала свои уговоры, похожие на заученные мантры: «Госпожа должна кушать. Силы нужны». Но Джинни молчала, отворачивалась или просто смотрела в потолок, её упрямство было крепче железа. Это была её единственная форма протеста, последний клочок контроля в этом мире, где у неё отняли всё. Но тело не могло враждовать с разумом бесконечно. Сначала появилась слабость, такая, что любое движение давалось с огромным трудом. Потом — сухость. Губы потрескались и покрылись болезненными корочками, язык стал шершавым и неповоротливым. И наконец пришёл голод — не просто желание поесть, а настоящая, физическая боль. Она скручивала желудок спазмами, заставляя сознание плыть, наполняя каждый проблеск ясности жгучим, навязчивым желанием. Однажды она очнулась от полубредового состояния, и перед её глазами вместо привычного потолка возникло чужое лицо. Блейз. Он сидел на том же стуле, что и его мать, но его поза была менее прямой, а выражение лица — тёмным, хмурым. Увидев его, Джинни инстинктивно рванулась назад, насколько позволяли повязки, и боль пронзила её плечо и бок. Он не сделал ни одного угрожающего движения. Не бросился к ней. Он просто сидел, его тёмные глаза изучали её осунувшееся, бледное лицо, потрескавшиеся губы, тень страдания в глазах. Несколько секунд в комнате царила тишина, нарушаемая лишь её тяжёлым, сухим дыханием. — Почему ты не ешь? — спросил он наконец. Его голос был низким, ровным, но в нём не было ни угрозы, ни насмешки. Был скорее… отзвук усталого раздражения, смешанного с чем-то, что могло бы быть недоумением. Вопрос повис в воздухе, простой и невероятно сложный одновременно. Джинни смотрела на него, пытаясь найти в его глазах подвох, скрытую жестокость, но видела лишь ту же самую измождённость, что и у его матери, и странную, отстранённую серьёзность. — Не хочу, — прохрипела Джинни, но её слова были слабыми и тут же перекрылись громким, предательским урчанием, которое прокатилось по тихой комнате. Звук был настолько красноречивым, что она почувствовала, как по щекам разливается жар от стыда. Блейз не сказал ничего. Он просто потянулся к тумбочке и взял тарелку с тем самым бульоном, что принесла Сулейла. Он всё ещё был тёплым, и когда он поднёс ложку ближе, Джинни невольно вдохнула запах — наваристый, с нотками трав, невероятно соблазнительный для её измученного голодом тела. Он аккуратно зачерпнул ложку и протянул её к её губам. Она сжала их ещё сильнее, её взгляд, полный недоверия и вызова, впился в его лицо. Блейз выдержал её взгляд. Он не торопился, не злился. — Если бы я хотел тебе навредить, — произнёс он на удивление спокойно, — я бы давно это сделал. Или просто убил бы тебя, когда ты пыталась сбежать. Но уж точно не стал бы тратить время на то, чтобы отравить еду и кормить тебя с ложки. Его слова, сказанные без пафоса, с какой-то утомлённой прямотой, проникли сквозь барьер её подозрений. В них была своя чудовищная логика. Он мог бы сделать с ней что угодно, пока она была без сознания. Или сейчас, когда она привязана. Но он сидел здесь и… предлагал ей поесть. Смятение отразилось на её лице. Воля, подточенная слабостью и болью, дрогнула. Она всё ещё смотрела ему прямо в глаза, ища в них обман, но видела лишь ту же твёрдую, усталую решимость. Медленно, почти не веря себе, она разжала губы. Блейз не улыбнулся, не проявил триумфа. Он просто осторожно вложил ложку ей в рот. Тёплый, насыщенный вкус бульона взорвался на её языке. Это было почти болезненно — насколько это было хорошо. Её тело отозвалось дрожью облегчения. Он зачерпнул следующую ложку, и она снова открыла рот, уже не глядя на него, а сосредоточившись на еде, на простом, животном удовлетворении голода.