Часть 21

Несколько дней спустя Джинни проснулась от странного ощущения лёгкости. Сон ещё не полностью отпустил её, но сознание уже зафиксировало необычный факт: её руки не встречали привычного сопротивления. Она медленно подняла их перед лицом. Широкие мягкие повязки исчезли. Запястья, бледные и тонкие, были свободны. Сердце на мгновение заколотилось с бешеной надеждой. Она резко села, оглядывая комнату. Было тихо и пусто. Ни Сулейлы, ни миссис Забини, ни Блейза. Только утренний свет, тускло пробивавшийся сквозь занавески, и привычная тишина. Осторожно, прислушиваясь к каждому скрипу собственных костей и к боли, которая теперь была глухой, но постоянной спутницей, она спустила ноги с кровати и встала. Пол был холодным под её босыми ступнями. Она подошла к окну. Чистый, нетронутый снег укутал землю толстым пушистым одеялом, искрясь в первых лучах солнца. Было невероятно красиво. Так красиво, что на мгновение перехватило дыхание. Ей захотелось вдохнуть этого морозного, чистого воздуха, смыть им затхлость комнаты. Она потянула за ручку окна. Оно не поддалось. Она надавила сильнее, упёрлась плечом в раму. Ничего. Окно было заперто наглухо, магически или механически — неважно. Первая трещина на хрупком чувстве свободы. С нарастающей тревогой она повернулась к двери. Массивная деревянная панель выглядела так же, как всегда. Она взялась за ручку, повернула её. Щёлк. Но дверь не открылась. Она потянула, толкнула плечом. Дверь не шелохнулась. Замок щёлкал послушно, но засовы, очевидно, были снаружи. Пустота, холодная и тошная, разлилась у неё внутри. Ей развязали руки не для свободы. Её просто перевели в новую категорию пленника — более удобную для содержания, но не менее надёжную. Она медленно прошлась по комнате, её взгляд упал на другую дверь в углу. Ванная. Она толкнула её — она открылась. Комната была крошечной. Душевой поддон без дверец, тусклое зеркало из какого-то матового, небьющегося материала, прикреплённое к стене так, что его нельзя было сорвать. Умывальник без острых углов, смеситель, встроенный так, что до его внутренних частей не добраться. На полке лежали самые необходимые предметы гигиены — кусок мыла, зубная щётка с тупой, закруглённой ручкой, полотенце из грубой ткани. Ничего, что можно было бы разбить, сломать, во что можно было бы превратить оружие или инструмент для побега. Здесь всё было спроектировано так, чтобы она не могла причинить себе вред. Забота тюремщика, лишённая всякого сочувствия. Джинни стояла посреди этого стерильного пространства, глядя на своё отражение в матовом зеркале. Бледное лицо с огромными глазами, впалые щёки, синяки под глазами. И внутри — та самая пустота. Не злость, не ярость, даже не страх в чистом виде. Просто огромная, гулкая пустота, как в этой комнате.

***

Блейз стоял, прислонившись лбом к прохладной деревянной поверхности двери, отделявшей его от её комнаты. Его руки были засунуты в карманы, пальцы сжаты в кулаки до боли. Из-за двери доносились звуки. Негромкие, приглушённые шаги. Потом — резкий, отчаянный рывок дверной ручки, звонкий щелчок замка. Он зажмурился, представляя, как она тянет, упирается, надеется. Потом шаги удалились, дверь в ванную скрипнула. И наступила тишина. Такая густая, что он почти слышал биение собственного сердца. А потом… потом донёсся звук. Сначала тихий, сдавленный, как стон. Потом громче — горловые, надрывные рыдания, которые, казалось, рвали её изнутри. Звук такого абсолютного, беззащитного отчаяния, от которого сжималось всё нутро. Он ненавидел себя в этот момент. Ненавидел до тошноты. Ненавидел толстую дверь, свою униформу, этот проклятый дом, свою фамилию, своё место в этой войне. Он ненавидел того, кем ему приходилось быть — надсмотрщиком, тюремщиком, частью механизма, который ломал таких, как она. В Хогвартсе он её не замечал. Ну, почти. Она была просто ещё одной Уизли, одной из рыжих, шумных, вечно влипающих во что-то, на стороне света. Он презирал её семью, её убеждения, но это было абстрактно. Это была часть игры, часть декораций. А потом была лестница. Её испуганное лицо, её дикие попытки вырваться, её крик. И потом — тишина и то, как её тело, такое хрупкое, обмякшее, скатилось вниз с тем самым ужасным стуком. Он застыл наверху, глядя вниз на эту неестественную куклу, и что-то внутри него… треснуло. Не тогда, когда он видел, как его мать стискивает зубы под ядовитыми насмешками других Пожирателей, унижаясь ради их выживания. Не тогда, когда отдавал приказы или сам наводил палочку на беззащитных маглов, заглушая внутренний голос оглушающим гулом долга и страха. Именно в тот момент, когда она упала. Когда жизнь из неё ушла прямо на его глазах, и он понял, что стал причиной этого. Он был чудовищем. Он знал это. Его руки были испачканы, его душа продана. Но глубоко внутри, под всеми слоями страха, цинизма и вынужденной жестокости, в нём родилось новое, твёрдое, как алмаз, знание. Он спасёт её. Любой ценой. Даже если эта цена будет его собственной жизнью. Он вытащит её из этого ада, даже если для этого ему придётся сжечь дотла всё, включая себя.