Часть 22

Комната, которую она когда-то сочла роскошной, теперь казалась ей тюрьмой с позолоченными стенами. Гермиона сидела на краю кровати, уставившись в одну точку на обоях, не видя узора. Воздух всё ещё дрожал от недавней истерики — от её собственных рыданий и от его слов, которые жгли сильнее любого проклятья. Она сама прогнала его. Вытолкала прочь, потому что не могла вынести его взгляда. В этих серых, измученных глазах не было осуждения — там было что-то худшее: понимание. Он видел её насквозь. Видел ту самую сделку, которую она заключила с дьяволом за тёплую еду и мягкую постель. Горький, солёный привкус стыда стоял у неё во рту. Внутри была пустота, холодная и бездонная, куда проваливались все её прежние принципы, вся её гордость. Дверь резко распахнулась без стука, впуская в комнату Нотта. Гермиона вздрогнула и поспешно провела рукавом по глазам, стирая следы слёз. Инстинкт, выработанный за недели, заставил её приготовиться. Она уже представляла, как он ляжет на кровать, сбросив мантию… Но сегодня что-то было иначе. — Надевай что-нибудь получше, — произнёс он, не глядя на неё, поправляя манжету. — Мы едем. К друзьям. Хочу показать свою девочку. Гермиона застыла. «Едем». Выход за пределы поместья? В мир? Её сердце ёкнуло смешанным чувством страха и дикой, нелепой надежды. Она повернулась к шкафу и распахнула дверцы. Внутри, на вешалках, висели только те самые «подарки» — короткие, открытые сорочки из шёлка и кружева, каждая откровеннее предыдущей. И рядом — одно-единственное её старое, ненавистное зелёное платье, символ её прежнего, голодного, но хоть как-то целостного плена. Нотт подошёл к шкафу, его пальцы скользнули по тонкой ткани, и он выбрал одну из сорочек. Самую короткую. Из тёмно-бордового шёлка, с глубоким вырезом и тонкими бретелями, которые, казалось, порвутся от одного неловкого движения. — Вот эту, — сказал он, бросив её на кровать рядом с ней. — Ты будешь выглядеть… восхитительно. Не заставляй меня ждать. «Показать друзьям». Эти слова звучали как приговор. Она была больше не просто личной игрушкой. Теперь она должна была стать публичным трофеем. Тёмно-бордовый шёлк был тонким как паутина и не давал никакого тепла. Гермиона переоделась быстро, механически, чувствуя, как морозный воздух комнаты касается обнажённых плеч, спины и бёдер. Платье едва прикрывало её, и каждое движение заставляло её осознавать, насколько она уязвима. Как только она была готова, Нотт вернулся. Его пальцы, холодные и цепкие, впились ей в запястье. Он не сказал ни слова, лишь резко дёрнул её к себе. Мир сжался, закружился в вихре удушья и давления, и они трансгрессировали. Оказавшись снаружи, Гермиона чуть не вскрикнула от холода. Кружащийся снег тут же начал таять на её голой коже, а ледяной ветер пронизывал тонкую ткань насквозь. Она зажмурилась, пытаясь сориентироваться, и перед её глазами возникло огромное, знакомое, но не узнаваемое здание. Малфой Мэнор. Но теперь он выглядел иначе. Исчезла сдержанная, холодная элегантность, присущая роду Малфоев. Вместо неё всё кричало о вульгарном, нарочитом богатстве. Фасад был усыпан лишней, вычурной лепниной, драпирован тяжёлыми, мрачными знамёнами со зловещими символами, а через высокие окна лился неестественно яркий, почти театральный свет. Это был не дом. Это была демонстрация силы нового хозяина. Нотт, не ослабляя хватки, повлёк её к парадному входу. Её босые ноги утопали в холодном снегу, цеплялись за острые льдинки, но он не обращал на это внимания. Внутри было жарко от каминов и густо от запахов дорогой еды, выпивки и чего-то тяжёлого, животного — пота, страха и жестокости. Величественный холл был заполнен людьми. Пожиратели Смерти, разодетые в мантии, стояли группами, громко разговаривая и смеясь. И почти у каждого из них была своя… спутница. Девушки и молодые женщины, одетые в такие же, как у неё, жалкие лоскуты шёлка и кружева. Их лица были бледными, испуганными или пустыми, на многих виднелись синяки и ссадины. Некоторые стояли, опустив головы, другие сидели на полу у ног своих «хозяев», как собаки. Обстановка была не просто развратной — она была откровенно садистской, спектаклем унижения, устроенным для потехи победителей. Гермиона чувствовала, как её охватывает тошнота. Она инстинктивно попыталась отшатнуться, спрятаться, но железная хватка Нотта удерживала её на месте. Он привлёк её ближе к себе, его губы приблизились к её уху. — Веди себя хорошо, девочка, — прошептал он, и в его голосе звучала смесь предупреждения и удовольствия. — Покажи всем, какая ты у меня воспитанная и покладистая. Они вошли в главный зал, и воздух там ударил в Гермиону густой, удушающей волной. Запах дорогого табака, пота, спиртного и чего-то сладковато-приторного — возможно, наркотиков — висел тяжёлым маревом. В центре, под тусклым магическим светом, несколько полуобнажённых девушек с пустыми глазами двигались у шестов, их движения были отточенными и лишёнными всякой страсти. На низких диванах, в полумраке, обнимались и корчились другие пары, не стесняясь публичности, их стоны и смешки сливались с общим гулом. Нотт, не выпуская её руки, провёл её сквозь эту вакханалию к группе мужчин, стоявших у огромного камина. Они перекидывались короткими фразами, в руках у них блестели бокалы с тёмной жидкостью. И тут Гермиона замерла. Среди них, чуть в стороне, стоял Блейз Забини. Он был одет в чёрные мантии Пожирателя. Их взгляды встретились. В его тёмных глазах не было ни насмешки, ни злорадства, которые она ожидала от одноклассника Драко. В них было что-то иное — мгновенное узнавание, вспышка чего-то острого, почти болезненного, и затем — напряжённая, натянутая нейтральность. Он узнал её. Узнал и, кажется, не обрадовался. — …а вот и моя новая любимица, Гермиона, — громко, с плохо скрываемым хвастовством произнёс Нотт, притягивая Гермиону ещё ближе. Его рука, тяжёлая и властная, скользнула с её талии вниз, к самому низу живота, пальцы впились в тонкий шёлк трусиков. — Умная, послушная, совсем ручная. Гермиона стиснула зубы, чувствуя, как жгучий стыд и отвращение подступают к горлу. Она не сопротивлялась, не отталкивала его. Она просто стояла, превратившись в статую, её взгляд, полный немого ужаса и унижения, снова наткнулся на Блейза. И тогда он сделал едва заметное движение. Почти неуловимое. Короткий, сдержанный кивок. Не одобрения. Скорее… подтверждения. Как будто говорил: «Я вижу. Я вижу, что происходит». И в этом кивке, в его напряжённом, почти сочувственном взгляде, сквозь всю грязь и ужас этого зала, мелькнула крошечная, опасная искра чего-то, что не было жестокостью. Связь. Молчаливое признание того, что они оба — заложники в этом безумии, только в разных ролях.

***

Воздух в зале был густым и липким, пропитанным грехом и отчаянием. Гермиона стояла, стараясь отстраниться в своём сознании от тяжелой руки Нотта на её пояснице, от его громкого, похабного смеха, сливающегося с общим гулом. Её взгляд, остекленевший от ужаса, бесцельно блуждал по толпе, скользил по потускневшим лицам других девушек-пленниц. И вдруг она замерла. Сначала показалось, что это галлюцинация, порождение отчаяния и дыма. Но нет. В нескольких шагах, прислонившись к колонне, стояла девушка. Её когда-то пышные светлые локоны были тусклыми и спутанными, лицо исхудало, под глазами лежали тёмные тени, а на плече виднелся жуткий, не до конца заживший ожог в форме чёткого следа от палочки. Но её глаза… её глаза были ясными. Не пустыми, не сломленными. В них горел холодный, сосредоточенный огонь готовности. Это была Лаванда Браун. Их взгляды встретились через толпу. Лаванда узнала её мгновенно. Её губы не дрогнули, но в глазах что-то промелькнуло — не радость, не ужас, а быстрое, почти молниеносное вычисление. Сердце Гермионы заколотилось так, что, казалось, его услышат. Она должна была поговорить с ней. Должна. Собравшись с духом, она повернулась к Нотту и, стараясь, чтобы её голос не дрогнул, тихо сказала: — Мне нужно… в уборную. Пожалуйста. Он отвлёкся от разговора, бросил на неё оценивающий взгляд, потом кивнул, похлопав её по бедру. — Не задерживайся, девочка. Гермиона, стараясь не бежать, отошла в сторону. Она не оглядывалась на Лаванду, но краем глаза видела, как та, спустя пару секунд, так же спокойно отклонилась от своей колонны и медленно пошла в том же направлении. Несколько шагов по коридору, ведущему к служебным помещениям, стали для Гермионы пыткой. Каждый её нерв был натянут как струна. Она боялась, что Нотт передумает и пойдёт за ней. Боялась, что кто-то из Пожирателей остановит. Боялась, что Лаванда не поймёт или не последует. Страх был острым, физическим, сжимающим горло. Но она шла. И Лаванда шла за ней, сохраняя дистанцию в несколько шагов, будто они были просто двумя незнакомками, которым одновременно приспичило. Она должна была поговорить. Дверь в дамскую уборную, роскошную и холодную, с мраморными стенами, захлопнулась за Гермионой. Она прислонилась к ней спиной, закрыв глаза, и на миг её охватила слабость. Пусто. Она чуть не разревелась от разочарования и страха, что Лаванда не успеет, не зайдёт. Но тут дверь снова приоткрылась, и внутрь скользнула тень. Лаванда. Она быстро закрыла дверь на задвижку и прислонилась к противоположной стене. На секунду в крошечной комнате повисла тишина, нарушаемая лишь их прерывистым дыханием. Они выдохли почти одновременно — короткий, сдавленный звук облегчения, что первая, самая опасная часть плана удалась. — Лаванда… — прошептала Гермиона, её голос дрожал. — Как ты? Где ты? Ты… — У Долохова, — отрезала Лаванда быстро, её голос был низким, хрипловатым, но твёрдым. Она бросила быстрый взгляд на дверь. — У нас минута, не больше. Ты что-нибудь слышала? О Поттере? О том, что снаружи? Вопрос, который должен был быть для Гермионы самым главным, заставил её внутренне сжаться. Она ловила себя на мысли, с ужасающей ясностью осознавая, как глубоко она погрузилась в своё рабство. Она провела всё это время в «золотой клетке» Нотта, озабоченная лишь тем, как угодить, как не вызвать гнев, как пережить очередной сеанс «массажа». Она не пыталась подслушивать. Не пыталась выведать информацию. Внешний мир перестал для неё существовать. — Я… нет, — призналась она с горьким стыдом. — Ничего. Там, где я… он меня изолировал. Лаванда кивнула, не выражая удивления или осуждения. Её лицо оставалось сосредоточенным. — Я слышала обрывки. Сопротивление ещё держится. Бои идут. Не везде плохо. — Она сделала паузу, её глаза сверкнули. — Я почти сбежала. Месяц назад. Продумала всё. Гермиона почувствовала прилив завистливой, жгучей надежды. — Почему не смогла? Что случилось? Лицо Лаванды дрогнуло. Впервые за этот короткий разговор в её глазах, полных холодной решимости, появилась тень чего-то бездонно-мягкого и уязвимого. — Потому что у Долохова… мой сын, — выдохнула она, и эти слова повисли в воздухе тяжелее любых цепей. — Ему всего пол года. Он держит его в другой части поместья. Если я сбегу… Тишина в туалетной комнате стала звонкой от этого признания. Сын. У Лаванды Браун, всегда такой легкомысленной, помешанной на гадании и розовых бантиках, был сын. Гермиона не могла поверить своим ушам. Война стёрла всё, и она даже не подозревала. — Джинни, возможно, у Забини, — продолжила Лаванда шёпотом, быстро передавая обрывки информации о других пленницах. И тут Гермиону окатило новой волной леденящего ужаса, на этот раз направленной на себя. Джинни. Её лучшая подруга. Сестра Рона. Она… она даже не вспоминала о ней. Она была так поглощена собственным страхом, стыдом и выживанием в золотой клетке Нотта, что просто… вычеркнула её. Эгоизм и самопоглощённость были такими отвратительными, что ей стало тошно от самой себя. — Гермиона, — тихо, но настойчиво спросила Лаванда, её глаза были серьёзными. — А ты? Как Нотт с тобой? Какие… пытки? Гермиона открыла рот, но звук не шёл. Что она могла ответить? «Он кормит меня десертами, дарит шёлковые сорочки и просит делать массаж»? На фоне того, что описала Лаванда, это звучало бы не просто глупо. Это звучало бы как предательство. — Долохов… — голос Лаванды стал ещё тише, но в нём не дрогнула ни одна нота, — тушит о меня сигареты. Каждый день. Насилует. Бьёт. Но пока мой сын дышит… я всё вытерплю. Гермиона смотрела на неё, на это исхудавшее, избитое лицо, в котором горела стальная решимость матери. И в этот миг её собственная «сделка» с Ноттом показалась ей самой грязной, самой позорной вещью на свете. — От… от кого? — с трудом выдавила она вопрос о сыне, и тут же пожалела. Лаванда вздрогнула, будто её ударили. Боль, живая и острая, мелькнула в её глазах, прежде чем она снова натянула на себя маску стоицизма. — А Рон? — спросила она вместо ответа, и в её голосе прозвучал отзвук старой, почти забытой заботы. — Что с Роном? Ты… ты знаешь? — Он… он мёртв, — прошептала Гермиона, и картина того ужасного дня снова всплыла перед глазами. — Я видела. Что-то в лице Лаванды дрогнуло и окончательно разбилось. Но не от горя по Рону. От чего-то другого. И в этот миг все обрывки — её вопрос о сыне, её боль, её решимость терпеть всё ради ребёнка — сложились в Гермионе в ужасающую, ясную как день мозаику. Сын Лаванды… Он был от Рона. И она оберегала его — последнюю частичку того, кто был для неё всем, — даже в аду Долохова. — Он от Рона, да? Лаванда открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент мир взорвался грохотом. Дверь в уборную не просто открылась — её выбило внутрь с такой силой, что массивное дерево треснуло, ударившись о мраморную стену и осыпав осколками лакированной поверхности. На пороге, заполняя собой проём, стоял Антонин Долохов. Лицо его, обычно бледное и отстранённое, сейчас было красно от ярости, жилы на лбу и шее набухли, а в маленьких, запавших глазах горел огонь садистского восторга. От него тянуло перегаром, порохом и дикой, неконтролируемой ненавистью. Его взгляд, как прицел, выхватил Лаванду, прижавшуюся к раковине. — Ах ты, грязная, похотливая ШЛЮХА! — его рёв был хриплым, рвущим глотку. Он не шёл — он набросился, сделав два огромных шага по скользкому полу. Его рука, больше похожая на клешню, впилась в светлые, спутанные волосы Лаванды и дернула с такой чудовищной силой, что Гермиона услышала неприятный хруст — то ли волос, то ли позвонков. Лаванда вскрикнула — коротко, отрывисто, звуком загнанного зверька. И тут же её крик оборвался, захлебнувшись в крови, когда первый удар — тяжёлый, размашистый, с полной отдачей — обрушился на её щёку. Он не остановился. Удары посыпались на неё градом — короткие, жёсткие удары кулаком в живот, оплеухи, от которых голова болталась на тонкой шее, пинок в колено, заставивший её обрушиться на кафель. — Нет! Прекрати! ОСТАНОВИСЬ! — крик Гермионы вырвался из груди сам по себе, полный чистого, животного ужаса. Она ухватилась за его рукав, пытаясь оттащить эту махину ярости. В ответ он лишь резко дёрнул плечом, отшвырнув её, как надоедливую муху. Удар локтем пришёлся точно под грудь, выбив из неё воздух. Она отлетела, споткнулась о край скамьи и упала, ударившись коленом о холодный камень. Подняв голову, сквозь слёзы боли и отчаяния, она увидела остальных. В уборной замерли ещё три-четыре девушки. Они не смотрели. Одна, бледная как смерть, с расстёгнутым лифчиком, пристально изучала трещину на своём ногте. Другая, у раковины, мочила и снова мочила руки, уставившись в сливное отверстие, будто надеясь провалиться в него. Третья просто стояла, отвернувшись к стене, её плечи были неестественно напряжены. Их молчание было оглушительным. Их отстранённость — леденящей. Это не было простым страхом. Это было привыкание. Признание того, что такое — норма. Что ты либо жертва, либо свидетель, и лучше быть слепым, глухим свидетелем, чем следующей целью. — ОТСТАНЬ ОТ НЕЁ! — заорала она, поднимаясь на дрожащих ногах, её голос сорвался на визг, в котором была вся её накопленная за месяцы ярость, стыд и отчаяние. Долохов на миг оторвался от своей жертвы. Он повернул к ней голову, и его взгляд, мутный от гнева, сфокусировался. Усмешка обнажила жёлтые зубы. — Заткни свою пасть, грязнокровная мразь. Он взмахнул палочкой — коротко, резко, почти небрежно. Не яркая вспышка, а тусклый, багровый сгусток энергии ударил её в солнечное сплетение. Её отбросило, как тряпичную куклу. Она пролетела всё узкое пространство, её плечи и спина ударились о выступающий край мраморной стены, а затылок со всего размаха стукнулся о твёрдую поверхность. В глазах взорвался фейерверк из белых и чёрных звёзд, а в уши ворвался оглушительный, высокочастотный звон, заглушивший все остальные звуки. Она осела на пол, сползая по стене, мир плыл и двоился. Сквозь туман в сознании она уловила движение. Долохов, фыркая от злости, снова наклонился. Его рука вцепилась в волосы Лаванды, которые уже были влажными от крови, и он потащил её к выходу, как мешок с тряпьём. Лаванда отчаянно цеплялась пальцами за щель между плитками пола, её тело выгибалось дугой, сухожилия на шее напряглись до предела. — Хватит! Прошу! ПРЕКРАТИ! — закричала она. Долохов остановился на пороге. Он оглянулся на неё, и в его глазах вспыхнуло знакомое, ужасающее веселье. Не выпуская волос, он поднял палочку. «Круциатус!» И тут же раздался визг. Нечеловеческий, пронзительный, рвущий барабанные перепонки. Он не был похож на звук, который может издать человек. Это был звук самой боли, материализованной в голосовых связках. Гермиона, даже оглушённая, почувствовала его всем своим существом — ледяной иглой, вонзившейся прямо в мозг. И именно в этот момент, когда её сознание цеплялось за реальность, а этот визг сверлил череп, её взгляд, упавший на отполированный до зеркального блеска камень пола, зафиксировал отражение. Чьи-то туфли. Не просто туфли. Безупречно начищенные оксфорды из тёмно-вишнёвой кожи, с едва заметным, изысканным узором на мыске. Они стояли неподвижно, в паре дюймов от её лица, словно ожидая, когда она обратит на них внимание. С невероятным усилием, превозмогая тошноту и желание провалиться в небытие, она подняла глаза. Взгляд скользнул по идеально отглаженным брюкам, по тёмному, дорогому костюму, и остановился на лице. Над ней, заложив руки за спину в непринуждённой, почти небрежной позе, стоял Нотт. Его лицо было спокойным, лишь в уголках губ играла лёгкая, скучающая усмешка.