Часть 23

Возвращение было не трансгрессией, а разрывом реальности, исполненным нарочитой жестокостью. Нотт не взял её за руку — его пальцы впились в её волосы у самого корня, с такой силой, что казалось, скальп вот-вот отделится от черепа. Мир сжался в тугую, удушающую трубку, где не было ничего, кроме невыносимого давления на всё тело и острой, выворачивающей боли в голове. Они материализовались не в прихожей, а прямо в её новой, «прекрасной» комнате, и он швырнул её на пол, не разжимая пальцев, так что она приземлилась на ковёр с глухим стуком, волосы вырываясь клочьями. Он не кричал. Его голос был низким, ровным и смертельно холодным, как сталь зимней ночью. — Ты сама виновата, — произнёс он, смотря на неё сверху вниз. В его глазах не было и следа прежней снисходительной ласки. — Я дал тебе всё. А ты… Ты разочаровала меня, девочка. Прежде чем она успела что-то сказать, подняться или хотя бы отползти, его нога в тяжёлом оксфорде взметнулась. Первый удар пришёлся в бок, точно под рёбра. Воздух с хрипом вырвался из её лёгких. Второй — в живот. Третьим, резким движением, он ударил её по бедру, стараясь попасть по кости. Каждый удар был точным, методичным, лишённым ярости Долохова, но оттого не менее страшным. Это была не вспышка гнева, а наказание. Корректировка поведения. — Пожалуйста… — выдохнула она, захлёбываясь болью и слезами, пытаясь прикрыть голову руками. — Прости… я не… — Заткнись сука, — отрезал он. Он отступил на шаг. В его руке уже была палочка. Он взмахнул ей небрежно, почти лениво. «Круциатус». Боль обрушилась на неё не как волна, а как миллион раскалённых игл, вонзившихся одновременно под кожу, в мышцы, в кости. Её тело выгнулось дугой, полностью оторвавшись от пола. Из горла вырвался визг — высокий, раздирающий, неконтролируемый. Она не узнавала свой собственный голос. Заклинание прекратилось так же внезапно, как и началось. Она рухнула обратно, дёргаясь в мелкой судороге, слюна стекала по её подбородку. Она пыталась вдохнуть, но воздух не шёл. — Ты думала, что можешь вести себя как хочешь? — его голос прозвучал где-то рядом. Он наклонился. — Ты думала, что моё отношение что-то изменило? Второй «Круциатус» был короче, но острее. Казалось, иглы вонзаются прямо в нервные окончания, выжигая их. Она уже не кричала, а хрипела, её тело билось в конвульсиях по ковру. Когда сознание начало плыть, подавая сигналы о близком отключке, она почувствовала что-то тёплое и солёное, подкатившее к горлу. Она попыталась сглотнуть, но вместо этого закашлялась — резко, судорожно. Во рту расплылся металлический вкус. Она откашлялась, и на светлый ковёр перед её лицом брызнули алые капли. Она чувствовала её скользкую теплоту на губах и подбородке. Последнее, что она увидела перед тем, как тьма поглотила её, — это его туфли, стоящие в лужице её собственной крови. И услышала его спокойный, разочарованный голос где-то вдалеке: — Какая жалость. Придётся начинать обучение заново. Затем — только тишина и чёрная, бездонная пустота.

***

Сначала это был лишь приглушённый звук, доносившийся сквозь толстые стены поместья Ноттов — неясный, похожий на отдалённый вой ветра. Но Драко замер. Он знал этот звук. Не понаслышке знал. Это был крик. И не просто крик — это был визг, в котором сквозь животный ужас пробивалась знакомая, ненавистная и бесконечно дорогая тембровая окраска. Гермиона. Всё внутри него обратилось в лёд. Мысли остановились, уступив место чистому, первобытному инстинкту. Он даже не осознал, когда сорвался с места. Его тело, измученное и ослабленное, двинулось само, гонимое адреналином, который был острее любого стимулятора. Он мчался по тёмным коридорам, спотыкаясь о половицы, не чувствуя боли в собственных недолеченных ранах. Звук был его единственным ориентиром, маяком в этом каменном аду, и он вёл его прямо к её комнате. И вот, когда до цели оставался последний поворот, когда он уже готовился вломиться внутрь, крик оборвался. Резко. Полностью. Тишина, наступившая после, была оглушительной и в тысячу раз страшнее любого звука. Драко замер на месте, будто врезавшись в невидимую стену. Сердце бешено колотилось в грудной клетке, угрожая разорвать её. Мысль… Самая плохая мысль ударила его с такой ясностью, что в глазах потемнело. Он боялся пошевелиться, боялся подтвердить свои догадки. Собрав всю свою волю в кулак, он рванул вперёд. Дверь в её комнату была приоткрыта. Он влетел внутрь. И увидел. Она лежала на полу посреди роскошной, чужой комнаты, в луже, которая отливала тёмным, почти чёрным алым в тусклом свете. Её тело было неестественно скручено, почти не прикрытое лоскутами бордового шёлка, который теперь был изорван и пропитан кровью. Лицо бледное, как мрамор, губы приоткрыты, из уголка рта стекала тонкая струйка. Она не дышала. Или дышала так тихо, что этого не было видно. — Нет… — вырвалось у него, звук, больше похожий на стон раненого зверя. Он рухнул на колени рядом с ней, не обращая внимания на то, что его брюки мгновенно пропитались её кровью. Его руки, дрожащие, осторожные, обхватили её. Кожа была холодной. — Пожалуйста, Гермиона, очнись, прошу тебя, — его голос сорвался на шёпот, полный такой отчаянной, животной мольбы, которую он не слышал от себя никогда. — Пожалуйста… Он прижал её к себе, чувствуя под пальцами хрупкость её костей, неестественную податливость тела. Казалось, ещё одно неверное движение, чуть сильнее сжать — и она рассыплется у него в руках, как хрупкая фарфоровая кукла, разбитая вдребезги. Он чувствовал, как тепло жизни, и без того едва тлеющее, медленно уходит из неё, уступая место леденящему холоду. А кровь, тёплая и липкая, продолжала сочиться, окрашивая его руки, его одежду, впитываясь в каждую, даже самую мелкую, трещинку чёрного, отполированного до блеска паркета, рисуя на нём ужасающие, абстрактные узоры. В этот момент, держа её разбитое тело, он с ослепительной, мучительной ясностью понял. Эта комната с дорогими обоями и камином никогда не была ей домом. Она была клеткой. А Гермиона… Гермиона была создана для другого мира. Для света, для знаний, для битвы за правду. Для всего того, что он когда-то презирал. Она была создана для лучшего. И он был слишком жаден. Слишком эгоистичен. Он тайно радовался, что она здесь, в этом же аду, что он не один. Он ненавидел её за её капитуляцию, но в глубине души цеплялся за её присутствие, как за последнюю ниточку, связывающую его с чем-то человеческим. Он не мог её отпустить. Даже понимая, что каждое мгновение здесь убивает её. И теперь, когда она умирала у него на руках, эта жадность чувствовалась самым страшным, самым непростительным его прегрешением. Драко замер, чувствуя, как последние остатки тепла покидают её тело. Паника, холодная и всепоглощающая, сдавила горло. Он не был целителем. Он ничего не знал, кроме нескольких элементарных заклинаний, но у него не было даже палочки, чтобы попробовать их применить. Но он не мог просто сидеть и смотреть. — Помогите! — его крик, хриплый и отчаянный, разорвал гнетущую тишину комнаты. — Кто-нибудь, помогите! Он не ожидал ответа. В этом доме на крики о помощи не отвечали. Но воздух рядом с ним дрогнул, и с тихим щелчком материализовался Дармлин. Старый эльф Нотта стоял, его большие, выцветшие глаза бесстрастно смотрели на кровавую сцену. Его длинные уши не шелохнулись. Драко инстинктивно прижал Гермиону ближе. — Не подходи! — прошипел он. Эльфы Нотта были такими же орудиями пыток, как и всё остальное здесь. Но Дармлин не обратил на его угрозу внимания. Он медленно поднял свои узловатые пальцы. Они засветились тусклым, зеленоватым светом — не ярким и добрым, как целительная магия мадам Помфри, а глухим, безжизненным, как свет гниющего дерева. Эльф провёл руками над телом Гермионы, не касаясь её, его губы беззвучно шевелились. Драко следил за каждым движением, готовый в любой момент отшвырнуть это существо. И вдруг… грудная клетка Гермионы под его ладонью слабо дрогнула. Потом ещё раз. Воздух с хрипом прошёл в её лёгкие. Драко не помнил, как сжал её в объятиях снова, прижимая к своей груди так крепко, как только смел, боясь повредить. — Я думал… мне казалось, ты умерла, — прошептал он прямо в её спутанные, окровавленные волосы, его голос срывался. Слёзы, которых он не чувствовал, текли по его грязным щекам и смешивались с её кровью на её коже. Под его ладонью он почувствовал лёгкую дрожь. Затем тихий, едва слышный звук. Плач. Горловой, беззвучный, от которого всё её тело содрогалось. И сквозь этот плач, сквозь хрип и боль, пробилось слово. Шёпот, тоньше паутины: — Дра… ко… Он сжал её ещё крепче, закрыв глаза, пытаясь своим телом создать хоть какую-то иллюзию защиты. — Всё в порядке, — бормотал он, сам не веря своим словам. — Ты в безопасности. Я здесь. Ты в безопасности. Но она покачала головой, слабо, едва заметно. Её губы, окровавленные и потрескавшиеся, шевельнулись снова, и на этот раз слова были чуть чётче, наполненные такой бездонной, безнадёжной ясностью, что у него заныло сердце: — Нет… это не так. И он не мог ей возразить. Потому что она была права. Безопасности не было. Не в этом доме. Не с ним, сломленным пленником, который едва мог защитить себя. Они оба это знали.