Часть 4

Все мы в сточной канаве,

но некоторые из нас смотрят на звёзды.

Элли

1999 год

Несколько месяцев каждодневных пар пролетели словно во сне, в чудесном с одной стороны, потому что я каждый день была занята чем либо. Но и в плохом одновременно, потому что резкая смена привычной жизни, вставала огромным камнем на моем пути. Мне приходилось заново знакомиться с миром, потому что я совсем ничего о нем не знала. Учиться общаться с людьми, оказывается и этого навыка у меня не было. Роззи постоянно таскала меня за собой, не слушая моих сопротивлений, но как показывала практика, в большем проценте случаев, это шло на пользу. Роззи Джинкс помогла мне организовать выставку, и пусть пока не очень большую. Но именно она договорилась о просмотре моих работ с директором. И после он предложил мне своеобразный обмен. Он помогает с помещением, которое оказалось прямо в нашем университете, а я хожу на дополнительные занятия по живописи. Когда условия были оглашены, я подумала, что это просто несмешная шутка, потому что каждое из них было выгодно именно мне. Мистер Домус вел занятия живописи и славился своими картинами с необычными экспериментальными методами. Ему одинаково хорошо удавалось рисовать причудливые абстракции и детализированные пейзажи. Попасть к нему на курс считалось честью на всем потоке. — Как вы придумываете идеи? Где берёте вдохновение? — с широко раскрытыми глазами и отвисшей челюстью, рассматривала я его работы. Он облокотился о стену и сложил руки на груди. Со смехом в глазах, Домус разговаривал со мной только мимикой и активно двигающимися бровями, думая, что я пойму о чём он. — Элли, оглянись вокруг, — наконец заговорил он, серьезным тоном, уже и без намёка на смех. — Абсолютно любая песчинка или молекула, может стать идеей для твоего следующего воплощения на полотне, — он развёл руками, словно это было нечто само собой разумеющееся, понятное и очевидное, а я просто невежа, которая ничего не осознает. Ведь я каждый раз, когда садилась за холст, около часа думала над сюжетом, и он всегда вытекал именно из моих фантазий, снов, страхов. Когда тем вечером Тео предложил нам отправится порисовать зимний пейзаж, я замерла от липкого страха. Нотт подобрался слишком близко ко мне, зная меня лучше, чем я сама. Мне особенно тепло вспоминать его. И то, как смешно торчали его непослушные волосы, а он безуспешно старался пригладить их, проводя руками по прическе. На выразительном и теплом лице играли тени от камина и все, чего мне хотелось в тот момент, это провести с ним как можно больше времени своей жизни. Я считала его слишком подходящим моим трещинам и привлекательным для моих монстров. Однако осознав, что он будет терпеть это и делать вид, что его ничего во мне не пугает, мне становилось тошно, от жалости к себе. И если бы я не сбежала тогда, то мы бы обязательно порисовали. Я окольцованная Малфоями, а Тео в какой-нибудь лечебнице для душевнобольных, куда мой отчим грозился его отправить. — Не отвлекайся, Элли. Фантазии это прекрасно, а когда ты видишь в них что-то особенное, из-за чего они переходят на твоё полотно, дорого стоит. Но хороший художник, должен обязательно находиться в связи с окружающим миром. Элли, — он строго посмотрел на меня. — Та боль, которую нам причиняет жизнь, способна трансформироваться в прекрасное, если не бежать от нее. Не бежать, а чувствовать. Да, и тогда чувства затопят тебя, как огромная снежная лавина. — Ты знаешь, мне особенно понравилась твоя картина в синих тонах, как это она называется, напомни? — он всерьез стал вспоминать название моего полотна, как будто оно имело настоящую художественную ценность. — "Прощание", — прошептала я. — Ах, точно, как это я мог забыть. Подобраны невероятные краски, чтобы передать эту боль, пустоту, буквально то, что съедает тебя изнутри. Это очень сильная работа. Знал бы он, что это первое, что я сделала, когда переехала сюда, в попытках унять дрожь в сердце, которое постоянно заставляло меня думать о Тео. И о том, как ужасно я с ним поступила. Никогда бы не простила себя. Мы долго рассматривали его картины, от которых буквально подкашивались ноги, такой воодушевлённой я себя ощущала у него в мастерской. — А когда ты начала рисовать? — выведывал он будничным тоном. — Я рисовала с папой с самого детства, а после его смерти, мать выкинула все наши краски, кисти, холсты и тому подобное. Она решила, что все это только будет навевать на меня ненужные грустные воспоминания. А у нее были на меня совсем другие планы, — я резко замолчала, ощутив страх, что рассказала ему гораздо больше, чем кому бы то ни было. Он искусно обращается с психикой человека, и даже я попала под его дурацкие чары и выложила так много личной глубокой информации. Да я сама себе вслух не произносила ничего из этого никогда в жизни. Как же я могла рассказать ему. Спасибо, Элли, что промолчала о своей волшебной палочке. Горжусь тобой. — Рисуй как можно чаще, вот увидишь, это поможет тебе во всех вопросах жизни, — его пристальный взгляд впивался в мои глаза, словно хотел прочесть каждую мысль, как бегущую строку у меня в голове. И я была бессильна перед его обаянием и мастерством. Перед тем чувством, которое я испытывала рядом с ним. Я чувствовала себя достойной. Но позже на занятиях, я столкнулась с незнанием простых вещей. Оказывается раньше я рисовала по наитию, по воспоминаниям об отце. А есть правила, которым нужно следовать, и с которыми нужно считаться. Я же долго не могла добиться нужного оттенка, в то время как у всех получалось на раз-два. Мне тяжело было рисовать скучные формы и обозначать их тени. Пленэр и вовсе казался пыткой, потому что я привыкла рисовать природу, которую сама себе представляла. И невыносимо было смотреть на эти взгляды учащихся, пропитанные жалостью. Черта с два я в этом нуждалась. — Элли, твое небо выглядит словно это океан, не находишь? И корабль в центре будто застыл в нерешительности, куда ему плыть на твоей картине, — Домус всегда тактично обходился со мной, никогда не говоря в лоб то, что думает, видимо надеясь, что я дойду до ошибок сама. — Почему нельзя так? — шипела я, словно кошка, встряхивая от злости кисточкой. Белые капли с нее разлетелись по моему рисунку, лицу, по рукам. Что я вообще такое делаю? Зачем испортила свой рисунок? — Сейчас мы занимаемся скучной проработкой, Элли, и я тебя уверяю, освоив это, для тебя откроются совершенно новые возможности. Ты бы не стала петь в хоре, не освоив нотную грамоту? — При чём тут хор? — обессиленно выдохнула я, опуская глаза на свой испорченный рисунок. — Совсем не при чём. Но знаешь, на самом деле, мне нравится твой рисунок, — задумчиво поджал он губы и выхватил холст из моих рук. В мастерской помимо меня было еще пятеро студентов, которые держались вместе и совершенно не горели желанием принимать меня в свой круг великих художников. Они шушукались, гримасничали, особенно когда Домус комментировал мою очередную неудачу. По началу меня никак не тревожили их смешки, но видимо мир маглов вытащил из меня человека, засунув подальше жестокую ведьму. Еще и непосредственность Роззи, которая невыносимо сильно влияла на меня и скажу больше, мне это нравилось. То, как искренне она была открыта миру, как радовалась и грустила, как отзывалась о своем отце, который поступал с ней не всегда справедливо. Она не держала зла на него, не сетовала, переводила все в шутку и с огромной радостью шла за своими мечтами. В классе снова поднялся гул с соседних парт, недовольный, гласящий о том, что мое небо-океан полная чушь. А Домус делает всё, чтобы меня не расстраивать. Зачем бы ему это понадобилось? — Что там такого? — пискляво спросила Ангелла, глаза которой были так близко посажены, словно старались достать до ее носа. — Смотрите. Ничего не напоминает? — загадочно задал вопрос учитель, и развернул к нам мою работу. — И что это? — с презрением щебетала эта стерва. Мне хотелось наслать на неё какое-нибудь страшное проклятье, и если бы палочка была при мне, я бы ни секунды не мешкала. Мне вдруг вспомнилась Золотая троица из прошлого. Всегда с улыбками на лице, всегда втроем, чтобы то ни было, они словно прилипшие друг к другу, везде ходили вместе. И сейчас у меня появилось желание заглянуть в их дружбу и проверить, как и на чем она строилась. Конечно, в итоге Уизли поступил как настоящий козёл, возможно, просто помешался на своей навязчивой мысли о Грейнджер, но это ни разу его не оправдывает. — Я знаю, что вы уже слишком взрослые, чтобы верить в волшебство, но это оно. Приглядитесь, при этом не усердствуйте, дайте волю своему воображению, — напутственно отчеканил он, установив мою работу на мольберт. И это значило много, потому что в основном работы, помещенные туда по каким либо причинам нравились профессору. Я потеряла свою связь с настоящим волшебством, не оставив там людей, которым было бы дело до моей жизни. Хотя с одним человеком связь я все-таки поддерживала, потому что мы оба в своё время в ней нуждались и если бы не она, вряд ли сейчас, моя жизнь была такой. Оказывается Уизли уехал в Румынию к брату, чтобы не натворить больше никаких глупостей. Поттер пошёл в департамент магического правопорядка за блестящей карьерой. Малфоя отравил собственный отец на балу, и ночью его забрали в Малфой-Мэнор. Люциус сделал это, чтобы держать сына возле себя, как цепного пса, и разлучить их с Грейнджер. Когда Драко оправился, решил навсегда покинуть дом родителей и разорвал с отцом все связи, отказавшись от наследства. А Грейнджер исчезла в ту же ночь, не оставив никаких напоминаний о себе, как будто ее никогда и не было в волшебном мире. Многие утверждали, что не видели как она уезжала, как будто просто перестала существовать в этой школе, просто исчезла в одно мгновение. О том, как там Нотт, я ни разу не спросила и не потому, что мне было интересно. Как раз по причине того, что я невыносимо желала узнать, увидеть, дотронуться, ощутить. Его нахождение рядом было практически единственным желанием первые дни пребывания в США. Потому что я точно знала, что он поможет мне пройти через все это. Он бы поехал за мной, он остался бы со мной, но на такую жертву пойти была не готова я. Это только моя жизнь, и я имею право обращаться с ней так, как пожелаю, а вот играть с его, было бы совершенно бесчестным занятием. Отпустить и исчезнуть - правильный выбор, как ни крути. — Элли, полагаю ты точно знаешь, о чём я? — спросил он так, словно поймал меня в ловушку и мне стало стыдно, что я не слышала тех бредовых предположений, что накидывали остальные художники. Я покачала головой, потому что не желала делиться своими детскими воспоминаниями о путешествиях с папой. Но этот пейзаж определенно казался мне чем-то знакомым. Гроза, разряды молний. Я откинулась в прошлое. Запах озона в воздухе, эфирных масел. Шум камней под ногами. Папина теплая рука. — Это оптическое явление называется — Огни святого Эльма, — с важным видом начал профессор, присаживаясь на стол. - Для моряков оно означало, что непогода скоро закончится, и они смогут продолжить свой путь. А в древнем Риме считали, что эти огни - «своевольные звезды», которые спустились с небес прямо на мачты кораблей. Только представьте себе глубокую черную ночь, оглушающий шум волн, которые гоняют туда-сюда камни с берега. Серебристая луна освещает так много вокруг, словно солнце, которое пыталось замаскироваться. И в самом центре картины, - он показывает кистью на мой корабль. — Огромный Фрегат от мачты которого проходят электрические разряды. Я лишь однажды видел подобное, когда путешествовал по Италии. Приехал туда потерянным юным мальчишкой, который не знал ничего о своей жизни, и все что умел - это рисовать. С минимальным количеством средств к существованию, я уехал из уютного гнездышка родителей в поисках себя, и нашел не только то, что искал. — Что нашли? — спросил чей-то голос с задних парт. — Я нашел магию в простых ежедневных вещах. Благодарность к тому, что имею. А еще в то время я научился многому от приезжего художника, который никому не раскрывал своих секретов. Но когда мы вместе стали свидетелями Огней, которые я видел так же четко, как вас сейчас, он решил, что это знак и впустил меня в свой мир, - рассказывая историю, профессор внимательно оглядывал студентов, задержавшись взглядом на мне — А вы с ним и сейчас общаетесь? — из вежливости спросила я. — Бывало раньше писали друг другу письма, но уже долгие годы я не получал от него ничего. Зато речь и стиль его кисти навсегда останутся в моей голове, даже когда оттуда пропадут все мысли до единой, — рассмеялся он, что совершенно не вписывалось в серьезность рассказа. — Поистине волшебно, да? — договорил он, пристально глядя на меня. Не так быстро. Я своё нутро не подставлю под ваш психологический анализ. Я мило улыбнулась и пожала плечами. Славно, что делать из себя дурочку у меня всегда получалось очень достоверно. Я вновь посмотрела на свою работу и ощутила, что эти белые комочки на самых высоких местах мачты, привлекают и завораживают. Я явно представила, что эта картина оживает и вместе с тем, вот они звуки раскатов грома, шум проливного дождя и запах сырости. Если бы я увидела это живьём, то никогда не хотела бы забыть.   — Профессор Домус! Тут повсюду вода, — закричал парень, которого звали Хенрик. Весь пол блестел от поступающей откуда-то жидкости, которая пахла морской водой. Я увидела как в ней плавают куски тины и каких-то других зеленых растений. Думаю страх в моих глазах и привлёк внимание профессора, который суетно начал звать кого-то, крича в окно. Мерлин, такого уже давно не происходило со мной, но почему-то сила решила выйти из-под контроля именно сейчас, когда кабинет наполнен маглами! Всему виной потеря концентрации, я слишком расчувствовалась от этих разговоров. Я схватила свою картину и ринулась к выходу, лишь бы ничего не объяснять и не стать центром сплетен. - Выходим, ребята и забираем свои работы, надеюсь, что завтра мы продолжим без особого ущерба, - он кивнул мне, и я поспешно отвернулась. Тогда меня посетила назойливая и неприятная мысль. Даже нет, уже не мысль, а четкая уверенность. Он что-то знает обо мне.