Глава 6. Песни сирены.

Вечером у Гермионы было назначено патрулирование школы с Падмой Патил. Они не спеша обходили каждый угол школы. Иногда у них завязывался диалог, но чаще всего это было комфортное молчание.  Но не в этот раз. — Гермиона, — начала она осторожно. — Ты… справляешься с Малфоем? — Справляюсь, — отрезала Гермиона, слишком быстро. — Почему тебя это заинтересовало?  — Потому что Гарри уже цитирует Паркинсон о «величии увядающей эстетики», а Джинни принесла на ужин схему полёта, подписанную «От скучающего кальмара». Все как-то… вовлечены. А ты только стискиваешь зубы и твердишь про «профессионализм». — Потому что с ним иначе нельзя! — вспыхнула Гермиона, остановившись. — Он не Панси с её кисточками и не Забини с его шахматами. Это Малфой! Падма взглянула на неё с тихим пониманием, от которого стало ещё хуже. — Вот именно. Это Малфой. И я спрашиваю, как ты, а не как главный префект. Гермиона ничего не ответила.  После такого тяжелого дня её ночь была бессонной. Она ворочалась, а в ушах стоял его шёпот, и кожа помнила ту электрическую близость, когда он нависал над ней у астролябии. И самое отвратительное — в груди не было привычной ярости. Была… взволнованность. Острая, запретная, стыдная. Как будто она предавала саму себя, все свои принципы, просто позволяя этому чувству существовать. Это Малфой, — яростно твердила она себе. Тот самый. Циничный, язвительный хорек. Твоя реакция — это сбой. Адреналин. Ничего больше. Но рациональные доводы разбивались о физическую память тела: о том, как заколотилось сердце, когда он спас её; как перехватило дыхание от его взгляда. Она не хотела этого. Не хотела этого сложного, опасного танца. Она хотела вернуться в безопасную, понятную реальность, где он был их школьной занозой, а она — той, кто делает правильный, благородный выбор, работая с ним. Где были чёткие границы: студенты, проект, оценка. Всё, хватит. Теперь всё строго по делу.  Гермиона решила возвести стену из протоколов, расписаний и холодной вежливости.  *** Она вошла в запретную секцию библиотеки, намереваясь немедленно начать с плана. Он сидел на её столе, и листал её же каталог. — «Объект 14А: признаки нестабильного хронометрического искажения», — прочёл он вслух сладким голосом, когда она подошла. — Как мило. Ты назвала взрывающиеся часы «нестабильным искажением». Это как назвать дракона «летающей ящерицей с температурными аномалиями». Твои отчёты, Грейнджер, усыпят даже привидений. — Слезь с моего стола, — холодно сказала она. — И отдай мой каталог. У нас работа. — Ах, да, работа, — он соскользнул со стола с преувеличенной грацией. — Спасительное лекарство от скуки. Или твой личный крест. До сих пор не решила? Я склоняюсь ко второму. У тебя на лице всегда такое выражение, будто ты нюхаешь что-то протухшее, когда я вхожу в комнату. — Может, потому что ты и есть это «что-то», Малфой? — выпалила она, теряя терпение. Усталость, напряжение и этот его тон — всё сошлось в один колючий ком в горле. Он замер. И медленно улыбнулся. Не насмешливо, а как-то… по-волчьи. — О, наконец-то. Искра. А то я уже начал думать, что тебя подменили на скучного, идеального клона. Так о чём там твой план? О, да, — он ткнул пальцем в её аккуратные колонки. — «Песни сирены». Кожаный переплёт. Начать в 10:05. Боже, как романтично. Жаль, книга не оценит. — Что с ней не так? — процедила она, хватая каталог. — Всё. Её пытались «почистить» жемчужным порошком, — он произнёс это с таким презрением, будто речь шла о преступлении против природы. — Жемчуг — это память, Грейнджер. Слеза, обёрнутая в перламутр. Им не чистят. Им впитывают боль. Кто-то втёр в эту кожу столько отчаяния, что теперь она воет тише, чем слышит человеческое ухо. Но я слышу. В его голосе прозвучала неожиданная, голая горечь. Он тут же спохватился, натянув привычную маску. — Но тебе, конечно, это неинтересно. Ты видишь только «объект для каталогизации». Приступай. Я посмотрю, как твоя «логика» справится с истерикой артефакта. Это был вызов. Грязный, личный. Он ставил под сомнение не её метод, а саму её способность чувствовать. — А твой метод — что? Шёпотом уговаривать? — язвительно парировала она. — Мой метод, — он шагнул так близко, что она отпрянула, ударившись о стеллаж, — работает. В отличие от твоего свода правил. Хочешь доказательство? Тронь её. Он указал на книгу. В его глазах горел опасный азарт. — Нет, — сказала она, гордо подняв подбородок. — Не буду. Но и по-твоему не стану. Есть стандартные протоколы нейтрализации… — Протоколы! — он фыркнул, и звук был таким грубым, таким человеческим, что её передёрнуло. — Ты думаешь, в Азкабане были «протоколы», Грейнджер? Ты думаешь, твои бумажки спасли бы меня там от того, как стены шепчут тебе всю твою же грязь обратно в лицо? Он сказал это тихо. Смертельно тихо. Воздух вырвался из её лёгких. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, а он, казалось, сам испугался своей вспышки. Отвернулся, резко проведя рукой по лицу. Молчание стало густым, липким, как смола. Он первым его разбил, не глядя на неё. — Ладно. Делай по-своему. Проводи свои диагностики. Но когда она начнёт кричать… не говори, что я не предупреждал. Он отошёл к окну, спиной к ней. Его плечи были напряжены. Гермиона стояла, чувствуя, как дрожь от адреналина и чего-то ещё, более глубокого, проходит по всему телу. Он вытащил наружу Азкабан. Свою боль. И швырнул ей в лицо, как оружие. И вместо того чтобы испугаться или возмутиться, она… поняла. Поняла источник его яда. И это было хуже. Она молча подошла к ящичку с инструментами, который он принёс. Открыла его. Взяла самую тонкую кисточку и бархатный мешочек. Потом подошла к книге. — Покажи мне, — тихо сказала она его спине. Он обернулся. На его лице не было ни злорадства, ни удивления. Было усталое изучение. — Что? — Покажи мне, как это делаешь ты. Без протоколов. Долгая пауза. Он медленно подошёл, взял у неё из рук кисточку. Их пальцы не соприкоснулись. — Ты должна чувствовать ритм, — сказал он, и его голос снова стал ровным, профессорским, но без прежней колкости. — Не думать. Слушать. Она не хочет твоих заклинаний. Она хочет, чтобы её услышали, а потом отпустили. Их второй час прошёл в почти полной тишине. Он водил палочкой, заглушая «вой», о котором говорил. Она сметала порошок, стараясь уловить тот самый «ритм». Это было невыносимо интимно. Это было перемирие, заключённое на краю пропасти, в которую они только что заглянули. Когда они закончили и Малфой убирал свои инструменты в небольшую сумку, чем-то похожую на косметичку. Малфой не поднимая взгляд от стола тихо сказал: — Спасибо, Грейнджер, что доверила мне делать своим методом. Гермиона уставилась на него с другого конца стола. Что?? Малфой..только что сказал «спасибо?»  Она только открыла рот, чтобы в ответ его поблагодарить, как он тут же ее перебил : — И завтра сама всё сделаешь в восточной секции, поняла? Теперь можно. — Не командуй, Малфой!  Уголок его рта дрогнул в чём-то, что можно было принять за улыбку, если бы она не знала его лучше. — Это не команда. Это констатация факта. Не взорви ничего без моего присмотра. — Боже какой придурок…