Глава 3. Про любовь к сладкому

      — Ты любишь сладкое? — спросила Маринетт, глядя из-под синей чёлки на то, как Адриан пытается смахнуть с щёк крошки от кекса, который он каким-то чудом успел прихватить с собой из кабинета отца. Сама Маринетт в это время измеряла обхват его запястья. Всё-таки взять с собой сантиметровую ленту было хорошей идеей…       — Люблю, — подтвердил Адриан. — Только ем его редко. Отец говорит, что это вредно.       И правда. Модельный бизнес не терпит сладкого, ровно как и мучного. Адриан наверняка придерживался строжайшей диеты… Насколько вообще благоразумно было нести что-то вроде маффинов в этот дом? Маринетт нервно хмыкнула. Вот, значит, почему та женщина-секретарь так косо смотрела на её корзинку… Но, сейчас, если отмахнуть мысли об этом, девушка ничуть не жалела о своей «промашке». Довольная улыбка Адриана Агреста определённо того стоила. Тяжело же ему приходится… Маринетт жизнь свою без сладкого не представляла. С самого детства её окружали круассаны, торты, пирожные и слойки. Она могла с уверенностью сказать, что перепробовала все разновидности сладостей, что когда-либо появлялись в лавке её родителей. К тому же частые набеги на тележку мороженщика Андре сделали Маринетт главным знатоком пломбира и сорбета среди её друзей. И пусть тяга к сладкому поугасла с его переизбытком в окружении, да и в принципе, с возрастом, порой было так приятно увалиться на диван под телевизор с огромной миской сахарного печенья. Бедный, бедный тот, кто не познал этого неземного счастья!       — Иногда и сладкое бывает полезно, — витая в своих мыслях, сказала девушка. — Например, оно прекрасно помогает справиться с грустью и тоской.       Адриан едва заметно улыбнулся. Он точно слышал раньше что-то подобное… Давно, так давно, что и не помнил когда. Зато прекрасно помнил от кого. Ещё не выветрившийся аромат шоколадных кексов вдруг стал ощущаться совершенно по-другому, наполняясь отголосками давно минувших дней. Тогда этот аромат вперемешку с лёгким запахом весенних цветов можно было ощутить в каждом углу огромного поместья Агрестов. И всё было совсем другим. По-другому жилось по-другому дышалось, по-другому чувствовалось… Он словно попал в раннее детство, когда единственным источником грусти был дождь за окном, мешающий прогулке…       — Родители всегда пытаются накормить меня чем-то вкусным, если нападает хандра. Порой мне даже начинает казаться, что они предпочитают свежую выпечку таблеткам и микстурам… — продолжала девушка, совсем забываясь в своей работе. Удивительно, но с Адрианом Агрестом было очень просто разговаривать. Бывают же такие люди, которым легко, незаметно для себя, можно выложить душу… Он внимательно слушал и мог поддержать разговор. В нём не было и капли высокомерия или желания казаться чем-то недосягаемым для её «слишком простого ума». Казалось, в нём не было совершенно ничего, что могло бы объединить его с остальными «звёздными» детьми, «знающими себе цену». Да и обстановка была куда менее напряжённой. Даже его комната, в которую Адриан её привёл, выглядела немного иначе в сравнении с остальным домом. Её можно было назвать жилой… Маринетт подошла к столу, записывая полученные мерки в свой блокнот. — Не могу сказать, что я во всём согласна с ними в этом плане, однако, сладкое, действительно, поднимает настроение в такие моменты. Как говорит мой папа: «Круассан в день и нет проблем!». Возможно, это звучит немного по-детски, но, тем не менее, никогда не перестаёт быть эффективным.       — Похоже, твои родители очень любят тебя. — Маринетт на мгновенье замерла, оборачиваясь к Адриану. Задумавшись, он глядел куда-то в пол, проводя носком своего кеда по ровной полоске стыка листов ламината. Неужели она неосознанно коснулась той темы, которую трогать было никак нельзя? — Мама часто пекла что-нибудь по выходным, до того, как занемогла. И когда я болел, тоже… Думаю, я понимаю, о чём ты говоришь. Сладкое поднимает настроение, в то время как его отсутствие опустошает и делает жизнь до пресного однообразной.       Да… Эти воспоминания, этот запах и сладкое послевкусие, что смешивалось в этот момент с горечью, навсегда останутся там, в прошлом. Теперь всё было совсем иначе. Во что, в конце концов, превратилась его жизнь? Куда делась та беззаботность, в которой было так хорошо? Почему дом, в котором он провёл всю свою жизнь, казался совершенно чужим? И почему человек, тёплая улыбка которого иногда смутно всплывала в памяти, теперь не улыбался никогда?.. Сейчас Адриан и мечтать не мог о том, чтобы его отец пытался бороться с его грустью ни сладким, ни чем-либо ещё. Ему бы очень хотелось, чтобы он хотя бы её замечал. Но Габриэль Агрест для него всё время был слишком занят. Они и виделись-то лишь за обеденным столом, и то далеко не каждый день. И Адриан не винил его. Никогда не винил, но до конца так и не мог понять… Габриэлю было тяжело… но ведь и Адриану тоже. Так почему бы им было не бороться с этим вместе, а не страдать, отдаляясь друг от друга всё дальше и дальше, попутно замыкаясь в самих себе? Адриан устал от этого. Чертовски устал. Ему ужасно хотелось жить, но тень скорби его отца неумолимо накрывала, лишая этой возможности. И ему вновь и вновь приходилось бороться с ней, пытаясь выбраться в одиночку.       — В таком случае, его стоит всего лишь вернуть в свою жизнь, — пожала плечами Маринетт, выбивая юношу из своих мыслей и заставляя растерянно поднять глаза. — Какое-то время я буду частым гостем в вашем доме — мне нужны будут консультации месье и сверки по меркам и дизайну. Я могу приносить с собой разные сладости из пекарни моих родителей. Возможно, это поможет немного освежить привычный взгляд на вещи, и мир не будет казаться таким уж пресным, — мягко улыбнулась она своими голубыми глазами. — Ты любишь макаруны?       — Я… их никогда не пробовал.       Адриан глядел на Маринетт так, словно видел перед собой призрака или, по крайней мере, что-то, что совершенно не поддавалось принятию в его воображении. Что она такое говорит? Нет-нет, сейчас ей следовало лишь молча кивнуть и отвести глаза, но никак не смотреть на него с такой прямотой. Сердце как-то странно кольнуло. Адриан позволил себе сказать лишнего, не придав этому особого значения. Он варился в этих мыслях каждый божий день, и если ему выпадала возможность с кем-то поговорить, вполне мог, задумавшись, сказать что-то такое, что вечно крутилось на языке, но при этом совершенно не было предназначено для чужих ушей. И всегда его слова сопровождались лишь вздохом бессилия или немым молчанием. Даже его новый товарищ Нино Ляйф, что обычно казался вполне вольным в выражениях человеком, встречал подобные внезапные всплески, вырывающиеся порой у Адриана, необыкновенно тихо. И юноша уже, кажется, стал привыкать к этому отвратительному чувству непонимания окружающими его больного естества и уже совершенно перестал следить за тем, что он говорит и как это может быть воспринято. В этом в любом случае не было ровным счётом никакого смысла. Но сейчас он ничего не понимал. Он не был готов к ответу на свои «бредни». Совсем не был готов…       — Это непременно нужно исправить! — воскликнула девушка, довольно хлопнув в ладоши. — И тебе, без всякого сомнения, повезло, ведь в пекарне моих родителей продаются самые лучшие макаруны во всём Париже! Я выберу с самой вкусной начинкой и принесу с собой в следующий раз! — но тут же одёрнула себя, смущённо ухватившись за плечо и вытянувшись по струнке. — Е-если, ты не против, конечно…       — Нет. Вовсе нет, — поспешил уверить её Адриан, с трудом сдерживая в горле до боли тёплое чувство, что пробивалось сквозь вдруг обострившуюся настороженность. — Это звучит здорово!       — Замечательно! Значит, договорились, — вспыхнула Маринетт и засуетилась в поисках сантиметровой ленты. — А теперь мне нужен обхват шеи.       Усадив Адриана на диван, она лёгким движением обернула ленту вокруг его шеи, смыкая её на ямочке ключиц. Светлые волосы слегка защекотали прошедшие мимо пальцы, отдаваясь в них ещё на несколько секунд задержавшимся теплом. Маринетт невольно подняла взгляд немного выше. Чуть ли не белая кожа, даже так близко, казалась идеально гладкой, тёмные ресницы замерли на сомкнутых веках, и слегка поднятые брови придавали лицу некоторую мягкость. Маринетт бы точно приняла его за фарфоровую куклу, если бы не едва ощутимое дыхание и далёкий запах шоколада, что всё ещё витал около него.       — У меня что-то на лице? — зелёные глаза медленно открылись, и Адриан, встретившись со взглядом девушки, обеспокоенно коснулся замершей у его шеи руки.       Маринетт быстро отпрянула.       — Не-нет! Всё в порядке! — неловко засмеялась она. — Я просто думала над цветом костюмов. Да, точно! Я хочу поскорее приступить к работе! А поскольку месье Агрест позволил мне самостоятельно распорядиться дизайном, я думала над тем, какие оттенки подойдут к твоему цвету лица, вот и…       Ложь. Полнейшая ложь, которую она сочиняла на ходу. Ему бы подошли любые оттенки. И Маринетт понимала это как нельзя лучше… Но не могла же она сказать, что его лицо показалось ей столь прекрасным, что она засмотрелась. От этой мысли у неё запылали щёки, которые она тут же попыталась спрятать за своими ладонями. О чём она, чёрт побери, сейчас подумала?!       — Тогда, почему бы тебе не прийти на мою фотосессию в этот четверг? — Улыбнулся Адриан, откидываясь на спинку дивана.       — Правда… можно?       Маринетт ещё никогда в жизни не бывала на профессиональной фотосессии, но зато она прекрасно знала, что лишним глазам там места нет. Фотографы порой такие капризные люди… А о придирчивости большинства моделей вообще легенды ходят! Нет-нет, о модели волноваться в её случае — последнее дело. Ну совсем Адриан не был похож на типичную истеричку с подиума… А если там будет месье Агрест или та женщина-секретарь? Маринетт же от волнения в голову ни одной нормальной мысли не придёт! И получит Адриан жёлтый костюм в зелёный горошек. А кому это надо?!       — Не беспокойся, это удобно. Там буду только я и месье Джузеппе, мой фотограф, — сказал Адриан, словно читая её мысли, что в прочем сделать было не так уж и сложно — хватало одного взгляда на помрачневшее в секунду лицо. — Я, конечно, уточню у отца, но сомневаюсь, что он будет возражать. Я буду рад, если ты придёшь.       — Будешь… р-рад? — в полголоса повторила она, выпуская из рук взятый со стола карандаш. Тут же опомнившись, она неуклюже замахала руками в безрезультатных попытках его поймать, но вместо этого зацепила близстоящий торшер. Тот повалился набок, и Маринетт еле как ухватилась за него, возвращая на место, попутно подхватывая карандаш носком обуви. Взглянув на Адриана, она виновато хихикнула и покраснела. — Я-я приду! Обязательно приду!       — Боже мой, Маринетт! — Юноша и не помнил, когда в последний раз так искренне смеялся. Кажется, его следующая фотосессия пройдёт совсем не так скучно, как обычно.

***

      Дома Маринетт ждали родители, Алья и её любимый медовый пирог.       В честь новой подработки дочери семья Дюпен-Чен решила устроить маленький праздник, на который любезно была приглашена и её лучшая подруга. Что ж, посиделки за чашечкой ароматного чая были как раз тем, что нужно после этого насыщенного впечатлениями дня. Родители Маринетт были не теми людьми, что допытываются деталей и подробностей. Конечно, они переживали за единственную дочь и старались всеми силами поддержать её, однако никогда не переходили границ и в этом определённо был большой плюс. Маринетт знала, что, придя домой, ей не придётся объяснять причину своего плохого настроения или излишней взвинченности. Здесь она могла достаточное для размышлений время продержать всё в себе или выпустить пар в своей комнате, а уже после найти порой такое необходимое успокоение в любящих объятьях. Адриан определённо был прав — родители Маринетт очень сильно её любили.       Под медовый пирог хорошо вязался разговор. Том Дюпен рассказал, что сегодня в пекарню поступило целых три заказа на большие свадебные торты, что не могло не радовать. За весь прошлый месяц таких крупных заказов выдалось всего семь, а тут три в один день. Эта новость была встречена радостными возгласами и звоном чайных чашек. Его жена, мать Маринетт, Сабина Чен вспомнила забавного покупателя, что забрёл сегодня в пекарню и ни с того ни с сего стал раздавать всем посетительницам цветы, доказательством чего служил букет белых ирисов в прихожей, который достался самой мадам Чен. Алья поделилась парой историй из телестудии, где она уже чуть больше месяца работала на полставки. Но, конечно же, главной темой обсуждения стала новая подработка Маринетт. Во всех деталях она расписывала огромный особняк Агрестов и всё, что ей удалось увидеть. Рассказывала про мрачного Габриэля и совершенно не похожего на него Адриана. В слух размышляла над дизайнами для тех заветных десяти костюмов, которые ей предстояло воплотить в жизнь под хихикающие шепотки Сабины и Альи и гордые всхлипы Тома Дюпена. Но о главной причине своего прихода в дом Агрестов девушка всё же решила умолчать перед родителями. Зачем лишний раз их волновать? Единственным человеком, которому суждено было узнать всю правду, стала Алья Сезар — лучшая подруга Маринетт, от которой что-то скрывать было себе дороже. Она бы в любом случае всё узнала — это был лишь вопрос времени… В мельчайших подробностях Маринетт рассказала подруге всё, что приключилось с ней в этот день, когда они вдвоём остались на кухне, чтобы вымыть посуду.       — Хоть убей, не понимаю, зачем Габриэлю Агресту всё это нужно… — вскидывала бровями Алья. — Не проще ли было отвести его к психологу? Зачем так заморачиваться?       — Психолог есть психолог, а друг есть друг, — пожала плечами Маринетт. — Адриан показался довольно одиноким человеком… Возможно, ему банально не с кем нормально поговорить.       — Кто угодно будет одиноким, если его лучшая подруга Хлоя Буржуа! — фыркнула Алья, отправляя вытертую кружку на полку. — Она уже всем, кому можно и нельзя, мозг вынесла постоянными разговорами о нём.       Да, это точно. Хлоя и раньше часто упоминала имя Адриана Агреста, хвалясь своей дружбой с ним, но последние полгода вообще, казалось, говорила только лишь о нём, будто весь остальной мир для неё перестал существовать. Странно, что сам Адриан не упомянул о ней за этот день ни разу… По словам той же Хлои, они были друзьями детства, а значит, велика вероятность того, что возникла эта дружба из общения семей и вряд ли могла считаться настоящей. Это то же самое, что иметь сестру или брата. Ты должен мириться с его характером, даже если он тебя не устраивает. Ведь вы родня, а от родни никуда не деться. С какой стороны не посмотри, всё выглядело именно так. Или Маринетт бы очень хотелось, чтобы всё было так, потому что иной причины общения Адриана с Хлоей она не видела и видеть не желала.       — Слушай, Маринетт, а может, не зря у него друзей нет? Может, он на самом деле такой же зазнавшийся павлин, как и она? И тебе придётся с ним возиться!       — Исключено, — нахмурилась девушка. Предположение Альи в корне расходилось с тем, каким юноша предстал перед ней сегодня. А надумывать что-то сверх того, что она видела своими глазами, Маринетт точно не собиралась. — Я думаю… Нет, я уверена, что он не такой высокомерный, как Хлоя! Адриан очень хороший человек. Он добрый, участливый и очень чуткий. Он даже пригласил меня на свою фотосессию.       Алья от удивления чуть тарелку из рук не выронила.       — Ты… на настоящей фотосессии с Адрианом Агрестом? Тем самым Адрианом Агрестом, фотографии которого есть в тех самых именитейших модных журналах Франции, которые ты хранишь под подушкой? С юношей мечты для сотен девушек всего Парижа? С ним? Ты вообще хоть приблизительно понимаешь, куда ты идёшь?       — Я-я…       Маринетт и не думала, что это можно обернуть так. А ведь и правда… Почему же у неё совершенно вылетел из головы тот факт, кто есть Адриан в общеизвестном смысле? Модель. Он популярная модель, известная всему Парижу и, по крайней мере, двум третям всей Франции. У него тысячи поклонниц по всему миру, многим из которых и увидеть вживую его не суждено. А она, самая обычная дочь пекаря Маринетт Дюпен-Чен, бродит по его дому, держит его за руку и кормит маффинами с пола. И после всего этого ещё и идёт на его фотосессию, на которую он сам (САМ!!!) её пригласил. Уму непостижимо. Сердечко сжалось от укола совести. Кажется, сегодня она стала разочарованием всех его фанаток. Маринетт определённо была худшей кандидаткой на занимаемую ей с сегодняшнего дня роль… Ну и ладно! Ну и чёрт с ним! В конце концов, какое это имеет для неё значение? Она никуда не набивалась. Её выбрали, а значит, это её место. К тому же… Адриан сказал, что будет только рад увидеть её на той фотосессии. Он… Её… Губы девушки сжались в тонкую полоску, брови сами по себе собрались в домик, стеклянный взгляд пошёл бродить куда-то по полу, а уши будто кто-то в кипяток окунул. Столь бурная реакция просто не могла остаться незамеченной. По лицу Альи расползлась чеширская улыбка.       — Маринетт, — пропела она, по лисьи сощуривая глаза. — А он красивый, да?       — Он модель, Алья! Конечно же, он красивый! — отмахнулась от неё Маринетт. Улыбка Альи растянулась ещё шире, а в глазах засверкали задорные огоньки. Маринетт не потребовалось много времени, чтобы понять, что всё это могло значить. — Нет! Нет, нет и ещё раз нет! — вскрикнула она, сильнее заливаясь краской. — Не смей этого говорить! И думать тоже не смей! Я видела его сегодня в первый раз в своей жизни.       — Но это совершенно не мешает тебе называть его «хорошим человеком». К тому же, теперь вам предстоит часто видеться…       — Алья!       — Да ладно тебе, — закатила глаза шатенка. — Я всего лишь хочу сказать, что тебе выпала работа мечты. Общаться с таким очаровательным молодым человеком ещё и получать за это кругленькую сумму. Узнай об этом кто, плевков в спину будет не избежать.       — Неужели ты не защитишь меня? — Маринетт укоризненно уставилась на неё, шутливо надувая губы. — Не ты ли говорила, что ради меня готова на всё?       — А я от своих слов не отказываюсь! Можешь всецело положиться на меня в этом деле.       — Что ж, в таком случае, — оказавшийся под рукой Маринетт половник опустился Алье на плечо. Девушка прочистила горло и провозгласила: — С этого дня ты, Алья Сезар, будешь моим верным рыцарем, что защитит меня от острых, как шпаги, косых взглядов завистников и кляузников и кислотной слюны ужасающего дракона, что в народе зовётся Хлоя Буржуа.       — Слушаюсь и повинуюсь, моя госпожа! — воскликнула та, приложив руку к сердцу, и театрально отвесила поклон.       Взглянув друг на друга, они обе расхохотались.