Глава 13. Обучение

Изба Яги стояла на курьих ножках, но сегодня она почему-то недовольно подёргивалась, будто ей не нравилось, что мы пришли. Я постучала в дверь. — Открыто, — раздался скрипучий голос. — Не топчитесь на пороге. Васька уже сидел на печи, свесив хвост, и смотрел на нас с выражением крайнего неодобрения. Баба Яга стояла у стола, на котором дымился огромный котёл, от которого пахло так, что у меня защипало в носу. — Я смотрю, ты уже освоилась в Нави, — сказала она, кивнув на меня. — Пришла за наукой. — Вы сказали, что научите меня видеть смерть, — ответила я. — Я хочу научиться. — Видеть — это одно, — она хмыкнула, перемешивая что-то в котле. — А готовить — другое. Некромантия не только про то, чтобы поднимать мёртвых. Но и про то, чтобы знать, какой травой их успокоить. Знаешь, чем пахнет корень мандрагоры, если его пересушить? — Нет. — Вот и узнаешь. Она протянула мне деревянную ложку и подтолкнула к котлу. — Мешай. Против часовой стрелки. И не отвлекайся. Взяла ложку и начала мешать. Жидкость была густой, как смола, и от неё шёл едкий, сладковатый дым. Я мешала, чувствуя, как магия внутри меня откликается на каждое движение. — Быстрее, — сказала Яга. — Не засыпай. Я ускорилась. Хлоп! Котёл взорвался. Зелёная, липкая жижа плеснула на стены, на пол, и часть её попала мне на рукав. Я отскочила, чувствуя, как жжёт кожу. — Что это было?! — крикнула я. — Ты переборщила с огнём, — спокойно сказала Яга, глядя на разводы на стенах. — Магия — это не сила, Хелен. Это — мера. Ты добавила слишком много намерения и слишком мало терпения. Попробуй ещё раз. Только помедленнее. — У меня руки горят. — Заживёт, — отмахнулась она. — Я дам тебе мазь потом. А сейчас — мешай. Васька с печи лениво заметил: — У неё уже истерика, а она ещё даже не сварила ничего толком. Короткая будет жизнь. — Заткнись, — сказала я, снова берясь за ложку. --- Я сидела на крыльце, смазывая обожжённую руку вонючей мазью. Кощей ушёл куда-то в лес. Васька вышел на крыльцо, лениво потянулся и сел рядом, с видом короля, обозревающего свои владения. Корвин, сидевший на перилах, наклонил голову и уставился на кота. — Жирный, — сказал он. Я замерла. Васька тоже замер. — Что? — переспросил кот, приоткрыв один глаз. — Жирный, — повторил Корвин, глядя прямо на Ваську с вызовом. Васька медленно повернул голову и посмотрел на меня. Я пожала плечами: сам виноват, что учил птицу ругательствам. — Он назвал меня жирным, — сказал Васька с интонацией человека, который обсуждает погоду. — Ты слышала? — Я слышала, — ответила я, чувствуя, как уголки губ начинают дрожать. — Прости, он учится. — Не извиняйся, — сказал Васька, поднимаясь и подходя к перилам. — Он сказал это не для того, чтобы оскорбить. Потому что хочет проверить, как я отреагирую. Он остановился перед Корвином. Кот был в два раза больше. Ворон расправил крылья, готовый к битве, не дрогнув. — Слушай сюда, мелкий, — сказал Васька, глядя на него снизу вверх. — Я живу в Нави дольше, чем твоя хозяйка живёт на свете, но уважаю твою смелость. Поэтому научу тебя ещё одному слову. Слушай внимательно. Васька наклонился к самому уху Корвина и прошептал тихо, но чётко: «Хорошо». Корвин моргнул и повторил услышанное, но его вороний язык превратил слово в нечто нелепое: — Хо-шо? — Нет, — сказал Васька, вздыхая с терпением тысячелетнего старца. — Не «хо-шо». Ты сказал «плохо». А я тебя учил говорить «хорошо». Кор-ро-шо. Ка-ра-шо. Вот так. Потяни «р». Корвин наклонил голову, явно переваривая информацию. Через секунду он издал новый, более уверенный звук: — Ка-ра-шо. Васька прищурился, посмотрел на меня и улыбнулся. Это была хитрая, довольная кошачья улыбка. — Видишь? — спросил он. — У него есть способности. Он просто ленился. Корвин, почувствовав похвалу, гордо выпрямился. — Ка-ра-шо, — повторил он, глядя на кота. — Молодец, — лениво бросил Васька, возвращаясь на крыльцо. — Завтра научу тебя говорить «рыба». А потом — «принеси». Будет у меня личный курьер. Я смотрела на эту картину: старый, мудрый кот и молодой, наглый ворон, который только что выучил новое слово. — Ка-ра-шо, — тихо повторила я, улыбнувшись. — Уже двое знают, — хмыкнул Васька, сворачиваясь клубком. — Навь становится слишком грамотной. Прямо скучно. Корвин перепрыгнул с ноги на ногу, расправил крылья и каркнул, косясь на кота: — Старый. Васька моргнул и тяжело вздохнул. Я затаила дыхание. --- — Река Смородина, — сказал однажды Кощей, когда я сидела на крыльце, перебирая травы. — Это граница. Место, где мир живых встречается с миром мёртвых. Но не все, кто туда приходит, переходят. Иногда они застревают. Некоторые — намеренно. Я подняла на него взгляд. Внутри что-то дрогнуло. — Маркус, — выдохнула я. — Он... он мог застрять? Кощей не ответил. Просто смотрел на меня, и в его глазах не было ни жалости, ни надежды. Только правда. Естественно, я пошла к реке. Граница здесь была тонкой — черная вода текла бесшумно, и туман стелился над ней, как дыхание мертвых. Я села на корточки и протянула руку к воде. Искала его. Звала по имени, чувствуя, как магия Нави откликается на мой зов. Но река молчала. Маркуса не было. — Ты говорил, что будешь сражаться со Смертью, — прошептала я в темноту. — Но тебя нет даже здесь. Я не знала, что он сделал. Знала только, что он не перешёл границу. И что Смерть никогда не отпускает тех, кто пытается её обмануть. --- Мы снова пришли на кладбище. Но в этот раз Кощей не сел на корточки, не стал говорить о тишине. Он остановился в центре поляны, развернулся ко мне и сказал: — Я хочу, чтобы ты воскресила одного из них. Я замерла. — Что? — Воскресила, — повторил он. — Я не сказал — верни его к жизни. Сказал — подними его. На пять минут. На одну минуту. На десять секунд. Ты должна понять и запомнить, как это — быть тем, кто перешёл границу, и вернуться обратно. Он указал на одно из надгробий — самое старое, почти чёрное, с едва заметным узором. — Этот человек умер двести лет назад. Он не помнит своего имени, не причинит тебе вреда. И ты можешь позвать его. На мгновение. Я смотрела на надгробье. Моя рука дрожала. Это был вызов. Это было нарушение самого главного закона природы. — Я не могу, — сказала я. — Можешь, — отрезал Кощей. Я стояла, сжимая и разжимая пальцы. Книга Границ уже не казалась мне просто книгой — она пульсировала в моей крови. Я закрыла глаза, сделала глубокий вдох и протянула руку. Сначала ничего не происходило. Потом почувствовала под пальцами что-то холодное, как камень, но живое. Оно ждало. Я сжала зубы и потянула. Земля дрогнула. Из-под снега, из-под земли, начала подниматься фигура. Сначала — рука, покрытая землёй, потом — плечо, потом — голова. Это была не обычная фигура — это был скелет. Спасибо, что не зомби. Старый, пожелтевший, с пустыми глазницами. Он поднялся на поверхность и встал передо мной, покачиваясь, как тростинка на ветру. Я смотрела на него. Он — на меня. — Ты... звала... меня... — голос был нечеловеческим, скрипучим, но слова были понятны. — Я звала, — прошептала я. — Зачем? Я не знала, что ответить. Посмотрела на Кощея, но тот стоял в стороне и молчал. — Я хочу... я хочу узнать, как это — быть на той стороне, — сказала я. Скелет наклонил голову, и в его пустых глазницах мелькнул тёплый, слабый свет. — Там... тихо... — сказал он. — Там... нет боли. Нет времени. Там... только... покой. Он протянул ко мне свою костлявую руку. Я не отшатнулась, замерев как суслик. Кость была холодной, гладкой, как старый пергамент. — Ты... не боишься, — сказал он. — Нет, — ответила я, трясясь внутри. — Тогда... ты... одна из нас. Он отпустил руку, и его тело начало осыпаться. Сначала — пальцы, потом — ладони, потом — руки. Он оседал в снег, превращаясь в пыль. На поляне снова было пусто, только лёгкий запах земли витал в воздухе. Я стояла, не двигаясь, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Но уже не от страха. — Ты сделала это, — сказал Кощей, подходя ко мне. — Я воскресила мертвеца, — прошептала я. — Ты не воскресила его, — мягко сказал он. — Дала ему минуту, чтобы он мог сказать тебе, что там, на той стороне. --- — Она хочет научиться летать, — сказал Кощей, обращаясь к Змею. — У неё есть способности к анимагии, но она не умеет этим пользоваться. Научи. Горыныч посмотрел на меня. Две его головы смотрели с любопытством, третья — спала. — Ты — ворон? — спросил он. — Я пыталась научиться, — сказала я. — Чувствую своего зверя, но я не могу в него перейти. — Зачем тебе летать? — спросил он. — В мире живых это полезно. И в Нави — тоже. Я хочу быть свободной. Горыныч помолчал, потом опустил голову. — Садись, — сказал он. — Ты полетишь вместе со мной. Научишься не тому, как бить крыльями, а как доверять воздуху. Я забралась на его спину. Ветер подул, и Горыныч взлетел. Держалась за чешую, чувствуя, как мир подо мной становится маленьким и далёким. — Теперь — попробуй сама, — сказал он. — Превратись. Прямо сейчас, пока ты в воздухе. — Я не могу, — сказала я. — Не знаю, как. — Ты знаешь, — сказал он. — Просто боишься упасть. Я снова попыталась. Чувствовала, как магия течёт, но когда я доходила до точки — застревала. Как будто упиралась в невидимую стену. — Не получается, — сказала я. — Не получается, — согласился Горыныч. — Но ты пыталась. Это — уже шаг. Придётся пробовать снова и снова, пока тело не привыкнет. — Спасибо, — сказала я. — Не за что, — он усмехнулся. — Просто не разбейся, когда будешь пробовать. Я не хочу собирать тебя по кусочкам. --- Кощей сидел за столом, перебирая сушёные травы. В избе пахло полынью и мёдом. — Ты ошибалась, — сказал он, не поднимая головы. — Я знаю, — сказала я. — Это — нормально, — он отложил часть веточек в сторону. — Если не ошибаешься — не учишься. Но есть одна вещь, которую ты должна понять. Нужно научиться не только тому, как делать правильно. Но и тому, как восстанавливаться после ошибок. Я села напротив него. — Как это — восстанавливаться? — Это — не про магию, — он посмотрел на меня, и в его глазах не было игривости. — Это — про тебя. Ты сломалась, когда потеряла Маркуса. Когда стала проклятой. Но выдержала. Ты учишься. Это — и есть восстановление. И это — самое трудное. — Ты говоришь, как психолог, — сказала я. — Я — не психолог, — он усмехнулся. — Я — старый, сварливый некромант, который живёт в Нави уже много веков. Но я знаю, что важно. Учиться — это не про то, чтобы стать идеальной. Это про то, чтобы продолжать, даже когда всё идёт не так. Он встал, подошёл к печи и достал две кружки с горячим чаем. Одну поставил передо мной. — А теперь — пей. И слушай меня. Завтра ты сделаешь всё снова. И снова ошибёшься. И на следующий день — тоже. А потом оглянешься и поймёшь, что стала совсем другой. И это — нормально. — Ты бесишь, — сказала я. — Бешу, — он улыбнулся. Я взяла кружку и сделала глоток. Чай был горьким, но согревающим. Я смотрела на него, на его седую бороду, на его глаза. И я чувствовала, что это — не просто обучение. Это — выживание. Впереди была ещё тысяча ошибок. Но я была готова. --- — У тебя есть птичья кровь, но ты не умеешь ей пользоваться, — сказал Горыныч, глядя на меня сверху вниз всеми тремя головами. — Это как иметь крылья, но ходить пешком. Глупо. Я стояла на краю поляны. Ветер в Нави был странным — он не дул, он дышал. Сейчас мягко толкал меня в спину, как бы приглашая. — Что мне нужно делать? — спросила я. — Закрой глаза, — сказал он. — Не пытайся стать вороном. Ворон — это уже ты. А теперь просто дай себе упасть. — Упасть? — Да. Ты слишком долго цеплялась за землю, Хелен. Ты думаешь, что если превратишься, то разобьёшься. Но ты не разобьёшься. Ты — не стекло. Я закрыла глаза и почувствовала внутри себя странную, зудящую вибрацию. Это было похоже на то, как если бы моя кожа пыталась стать чем-то другим. Я позволила этому чувству вытеснить всё остальное. Я сделала шаг вперёд. И упала. Не вниз — в себя. Мир перевернулся. Я почувствовала, как мои руки становятся крыльями, как мои ноги сжимаются, как уменьшаюсь, становлюсь лёгкой, почти невесомой. Я открыла глаза и увидела мир с высоты. Я летела! Я действительно летела! Маленькая чёрная точка, парящая над поляной. Ветер хлестал по перьям, и это было кайфом. Я сделала круг, другой. — Отлично! — прогрохотал Горыныч. — Ты удерживаешь форму! Теперь попробуй сесть на меня! Плавно! Я направилась к нему, но начала чувствовать всё, что было внутри меня: магия, страх, вибрация. Я хотела сесть, но забыла выпустить лапки. Врезалась в шею Горыныча, прокатилась по чешуе и кубарем свалилась вниз, врезавшись в снег. Из меня выбило дух, и я растянулась на холодной земле, чувствуя, как всё болит. Горыныч наклонил голову и посмотрел на меня с высоты, как на муравья. Одна голова смотрела с лёгким сожалением. Другая — с любопытством. Третья — та, что спала — проснулась и недовольно моргнула. — Это было… интересно, — сказал он. — Планируешь так же врезаться в стену в мире живых? Я застонала, пытаясь подняться. Мои крылья странно сложились, и почувствовала, как магия зовёт меня обратно в человеческую форму. Я попыталась — и снова облажалась. Застряла. Наполовину ворон, наполовину девушка. Это было отвратительное, неестественное состояние. — Я застряла, не могу вернуться обратно. — Хорошо, — сказал Горыныч. — Это — часть обучения. Если ты не можешь выйти из формы — значит, не можешь полностью в неё войти. Ты испугалась. Хотела стать птицей, но не хотела терять себя. А анимагия — это потеря себя, Хелен. Ты должна стать вороном настолько, чтобы забыть, что была человеком. — Это противоречит всему, что я знаю, — прошептала я. — Знания — это то, что мешает тебе летать, — сказал он. — Выдохни. Перестань думать. Просто — вернись. Я выдохнула, отпуская контроль, и меня отпустило. Снова стала человеком. Я лежала в снегу, вся мокрая, грязная, с дикой болью в рёбрах. — Это было ужасно, — сказала я. — Это было хорошо, — ответил Горыныч. — Ты удержала форму почти на две минуты. А теперь — попробуй снова. — Я не могу, — сказала я. — У меня всё болит. — Конечно, болит, — он усмехнулся. — Ты же упала с высоты. Но боль — это не повод останавливаться. Вставай, Хелен. Я стиснула зубы, поднялась на ноги, и, чувствуя, как в груди разливается злость на саму себя, снова закрыла глаза. Подпрыгнула, позволяя магии разорвать мой облик. На этот раз я не боялась. Чувствовала только жгучую, настойчивую решимость. Снова стала вороном. Я взмыла вверх, облетела Горыныча по кругу и приземлилась на ближайшую ветку, аккуратно, почти беззвучно. — Хорошо, — сказал Горыныч. — У тебя есть характер. И это — лучше, чем любой талант. Я сидела на ветке, чувствуя, как моё птичье сердце колотится в груди. Это было странное, чужое ощущение — и одновременно абсолютно правильное. --- Я сидела на крыльце и смотрела на звёзды, Корвин и Васька устроились рядом. — Ты сегодня много падала, — сказал Васька. — Спасибо, что заметил, — ответила я. — Это — хорошо, — сказал он. — Падение — это часть полёта. Ты научишься. Корвин, сидевший на перилах, каркнул: — Упадёшь — вставай. — Это он меня учит? — спросила я у Васьки. — Это я его учу думать, — ответил кот. — Скоро он станет главным философом Нави. Я посмотрела на Корвина. Он наклонил голову и вдруг сказал: — Хель. Вставай. Я замерла. Он сказал это с такой интонацией, будто понял, что я действительно должна это услышать. — Хороший ворон, — сказал Васька. — Слишком много проблем от тебя, но хороший.