Черника

      Лив ворвалась в свою комнату, словно ураган, красная то ли от злости, то ли от стыда. Уселась на край кровати и стала по десятому кругу гонять одни и те же мысли. Вот она и подобралась к тому моменту, где мерзкий карлик будет всецело владеть ею, как куклой соломенной, творить все что заблагорассудится.        «— Никто не говорил, что я должна быть послушной и терпеть это унижение!» — полная решимости, она направилась в комнату мастера.        Андвари устроился за своим рабочим столом, закатал рукава, зажег свечу и собрался творить новый эскиз. Верное средство от любой напасти — работа. Однако же, делать вид, будто все абсолютно нормально, не представлялось возможным. Беспокойная душа рвалась и металась внутри худого тела, мужчине казалось, что он вот-вот задохнется от этого липкого чувства. Затылком чувствовал, что хорошим этот короткий ужин не кончится, но все равно не отступился от глупой затеи. Уронил лицо в ладони, зажмуривая глаза.       Сам не понимал, от чего так тошно и больно: от того, что вновь позволил себе вольность в виде чувств? Или от того, как плохо поступал с той, которую так горячо полюбил? Ведь наблюдал за ней несколько лун, примерялся, все не мог дать однозначного ответа Всеотцу и решиться. От чего решил, будто она так легко простит и полюбит в ответ!? Разве ж можно с такой женщиной, воительницей, обойтись как с простой селянкой? Она не девка на выданье, сам виноват, надо было здраво себя оценивать. Но сделанного не воротишь: сделка состоялась и цвергова натура упустить свое сокровище не готова.        Цверг вскочил, испугавшись внезапного грохота, чуть было не уронил свечу. Валькирия схватила мастера за грудки, подняла над полом, чтобы встретиться с ним глазами и прижала в этом положении к стене. Андвари чудом смог избежать удара головой, но воздух из легких все-таки вышибло. На удивление, он вовсе не испугался, скорее опешил. Молча уставился на ее суровое лицо со сведенными к переносице бровями и свирепым оскалом. Она была так близко, что он ловил своими губами ее дыхание. Отвел взгляд только тогда, когда с ужасом осознал, что покраснел до кончиков острых ушей от этой близости. Валькирия ухмыльнулась.        — Страшно? — прорычала она. Женское тело тряслось от избытка энергии.       — Нет. — шепнул он.       — Да что ты брешешь!? — она еще раз приложила его об стену. — Смерти не страшишься?        — Не от твоей руки, Госпожа. Убей, коль хочется, добро сделаешь, окончишь эту муку. — цверг снова прямо посмотрел в зеленые глаза. Если прямо сейчас она свернет ему шею, пусть это будет последнее, что он увидит в своей жизни. Кто бы не хотел перед встречей с Хель в последний раз посмотреть в глаза любимой?        — А ты прям мучаешься страшно, червяк жалкий? Думал и любовь купить можно?! Сидишь в своем дворце тощей задницей на золотых подушках и горя не знаешь, а я рождена была валькирией, всю жизнь положила на алтарь службы, мечтала стать лучшей из лучших, тысячи воинов на своих плечах отнесла в Вальгалу, тысячи войн плечом к плечу с великими командующими! И что теперь?  Кто я теперь? Я тебя спрашиваю! — рычала она ему прямо в лицо с каждым новым вопросом сильнее нажимая локтями на ребра, заставляя свартальва задыхаться без воздуха. И когда он уже готов был испустить дух, внезапно отпустила. Хрупкое тело шлепнулось на каменный пол и зашлось хрипами и кашлем.        — Зря ты оковы не сотворил для меня, Андвари. Взаправду же убить тебя могу.        — Ты… н-не… пленница. — прохрипел в ответ, все еще пытаясь отдышаться.        — Свободных не покупают, словно скот на рынке. — фыркнула она, усаживаясь в бархатное кресло.       Спустя несколько минут Андвари смог восстановить дыхание и сесть на полу, оперевшись спиной в стену.        — Не покупал я тебя. Ты — великая жертва асов, истинное сокровище, которое Один с трудом согласился отдать. Знала бы ты, какой тяжелой была сделка. Он до последнего принуждал выбрать другую, но я был непреклонен. Если бы Всеотец отказался отдавать тебя мне в жены, я бы предложил им еще что-то. Что угодно! Хоть второй Гунгнир! Но завоевал бы Госпожу. Ни спать не мог, ни есть, все думал, как ты там… На тонком настиле, ютишься в одной комнате с другими валькириями… Под ледяным дождем с мечом наперевес… Под градом стрел… И бесконечно восхищался и восхищаюсь.        — Благодарю за пламенную речь, любезный Господин, но впечатлить не удалось. — а внутри все же что-то щелкнуло. Но пока не время и не место понять, что это было.        —  Если надо убить — убей. Надо заморозить мое сердце во льдах твоей души? Я отдам его беспрекословно. Но однажды ты поймешь, какую честь мы оказали асам.       — Никакого «мы» никогда не будет. Не тешь себя пустой надеждой.        С этими словами Лив оставила его. Нет, на самом же деле не собиралась она убивать этого цверга, она не варварка какая, чтобы лишать жизни тех, слабее ее, у нее есть честь. Но она решительно настроилась сломать его, отомстить за боль и позор, что вынуждена была пережить из-за его прихоти. Заставит пожалеть о содеянном.         Кто бы считал, сколько дней пролетело в этом заточении. Как можно считать, когда солнца не видно? Первое время свартальв заваливал возлюбленную златами да серебрами, нарядами, цветами, собранными собственноручно. А она все отшвыривала в разные стороны и молчала, сводила его с ума этой тишиной и холодом. Но он готов был ждать еще и еще, пока ей не наскучит. А потом бы она обязательно стала кричать на него, говорить неприятные вещи, снова подняла бы над головой, показывая превосходство, пытаясь запугать. Великие Норны! Как он жаждал, чтобы она проявила к нему хоть какие-то чувства, пусть это и была бы ненависть. Каждый раз, засыпая, вспоминал, какие у нее горячие и сильные руки, как обжигает ее дыхание, как горят зеленым пламенем ее глаза. Да и сама она есть огонь. Сколько страсти и спеси было в этой юной валькирии, сколько желания быть. Сам то он давно забыл, что жизнь бывает наполнена красками. До того как увидел ее — все существование тоска и безнадега.        Редко, робея от своих желаний, но представлял, что воительница позволит коснуться себя, посмотрит ласково, сама притянет его в нежные объятия и, наконец, коснется губами его уст, растянутых в блаженную улыбку. Но каждый день в груди щемило от того, как валькирия холодна и безразлична.  Так и жил. А внутри шла страшная война: и отпустить не мог, и на цепь сажать не хотел.        — Да что ж ты, мятежная Госпожа… Ну черника тебе чем не угодила? — тоскливо промолвил на очередную перевернутую чашку. Фарфор и хрусталь в доме кончились, стали использовать металлы.        — Скажи своим прислужникам, что мне неинтересно есть ягоду, выращенную в сыром подземелье. — Андвари обомлел. Она заговорила с ним! Опять обругала, конечно, но он и этому рад. Уставился на нее, не находя слов.       — Что вылупился, баран? — обозленная, она влепила цвергу пощечину, оставляя на слегка сероватой коже алый след своей ладони. Мужчина пошатнулся от силы удара, но на ногах устоял. Кажется, в этот момент, когда на языке появился мерзкий привкус железа, он ярче всего почувствовал силу своего отчаяния. Грубо схватил обтянутой в перчатку рукой за лицо и наклонился так близко, что до одури желанных губ остались жалкие миллиметры, и прорычал, сам не узнавая свой голос:       — Мое милосердие не бесконечно, Лив. — валькирия даже растерялась, она вовсе не ждала, что ей дадут отпор.        — И что ты сделаешь?        — Поверь, дорогая, ты не хочешь знать, что я могу сделать с тобой. — девичье тело оцепенело, он был так близко, держал ее так крепко, что она даже на секунду восхитилась смелостью этого поступка. Андвари сильнее надавил пальцами на щеку, больно было так, как если бы под перчаткой была не живая плоть, а куски металла, так что валькирии пришлось схватиться за его запястье, чтобы попытаться ослабить хватку. Она жалобно заскулила и лишь тогда он отпустил ее. Чем дольше и дальше она находилась от Валаскьяльва, тем быстрее утекала из нее нечеловеческая сила, оставляя лишь боевые навыки и мускулы, заработанные потом и кровью. Однако, это девушку и вовсе не беспокоило сейчас. В голове поселилась мысль, что она получила наслаждение от произошедшего. И это пугало сейчас сильнее всего.        — Собирайтесь. — деловито сказал он, поправляя сюртук.       — Куда? — бросила через губу валькирия, держась за лицо, но мастер уже направился прочь из комнаты.        Небесное светило приветливо ласкало ее горячими лучами. Лив полной грудью вдохнула пьянящий аромат цветочного поля, раскинула руки и впервые за эти дни по-настоящему улыбнулась. Андвари откровенно любовался тем, как ветер играл в ее волосах и как искренне она радовалась солнцу. Вот он, подарок, который она не отвергнет. Рискуя снова схлопотать по лицу, свартальв осторожно коснулся ее пальцев, убедился, что реакции не последует, и взял ее ладонь в свою целиком. Валькирия бросила недовольный взгляд, но не стала протестовать, почувствовала, что Андвари легонько тянет ее в сторону. Сощурилась в недоверии, но последовала за ним. Сквозь высокую траву, по не протоптанной тропе, он вывел ее на ягодное поле и многозначительно посмотрел на нее.        — Что это значит?        — Что я сам собираю для вас ягоду каждое утро, Госпожа. Хочу, чтобы ты знала об этом. — сердце темного альва забилось чаще, дыхание сбилось: она сжала его ладонь в ответ. Не сильно, но явно хотела, чтобы он почувствовал это. Для чего? Устраивает какие-то темные игры? Хочет дать ложную надежду, чтобы потом снова хлестать его розгами безразличия? Да плевать! Она сжала в ответ… Ответила. Заметила. Осчастливила.        — Что ж… Прости. — коротко сказала она. Так естественно, без лишней драмы, но наступив на горло своей гордости.       — И вы меня, Госпожа.         Лив и сама не поняла, что произошло, не уследила за своими эмоциями. Отпустила его руку, услышав разочарованный вздох, пошла по тропе, собирая в ладонь чернику. Быстро набрала горстку и поспешила к цвергу, молча наблюдающему за этой сценой, чтобы исполнить маленькую немую благодарность. Крохотное доброе дело для нее, но так много значащее для влюбленного по острые уши Андвари: взяла его ладонь свободной рукой и насыпала туда ягоды, а затем так же молча пошла дальше по тропинке, наслаждаться прогулкой.         Андвари совершенно точно знал, что черника теперь его самая любимая ягода.