17. Коробка монпансье

      После сильного пожара в Хакодатэ прошло два года. К этому времени улицы и некоторые здания были заново отстроены и уже успели потемнеть от влажного воздуха и ветров. Простому обывателю почти ничто не напоминало о пожаре: у причала, как и прежде, плескались воды залива, на рыбном рынке продавали живых кальмаров, матросы ругались на разных языках. Над городом стелился запах селедочного жира — его выпаривали в это время года, чтобы использовать в лампах вместо дорогого керосина. Остатки рыбы сушили на воздухе и отправляли через пролив в Аомори в качестве удобрения для полей. Казалось, что за время отсутствия Эмики город почти не изменился.       Хисао и Горо утром ушли в город — хотели собрать информацию для будущего расследования. Эмика не стала им навязываться и решила прогуляться в одиночку: все еще надеялась увидеть знакомые лица, но пока безуспешно. Так она оказалась около консульства.       Здание бывшего русского консульства располагалось на склоне горы. При сёгуне иностранцам запрещали селиться в черте города, и они выбрали возвышенность по санитарно-гигиеническим соображениям: здесь не ощущался смрад от сточных ям, китобойного и селедочного промыслов. Со временем вокруг консульства образовался своеобразный район — появились дома русских, американцев и англичан. Это случилось более тридцати лет назад. Теперь консульство находилось в Токио, а район иностранцев в Хакодатэ слился с быстро растущим городом. Вскоре, как считала Эмика, граница города подойдет и к пятиконечной крепости Горёкаку.       Она вышла на возвышенность и замерла, разглядывая стройку. Консульство, как и приют со школой, сильно пострадало во время пожара, и теперь на этом месте возводили новое кирпичное здание.       «Опять расквартированы по чужим домам?» — удивилась про себя и вспомнила, как после пожара 1878 года расселили даже детей из приюта.       Тогда им повезло жить у Хогёку-сенсея. Они каждый день тренировались с боккенами, а после занятий его жена приносила им вкусные онигири. Интересно, где их сенсей теперь? Остался в Хакодатэ или уехал? С тех пор, как они отправились учиться в Токио, о нем ничего не было слышно. Жив он или нет? Порой накатывала обида: казалось, он просто выбросил их во внешний мир без всякого сожаления. Хоть бы взглянул на результаты своего труда. А может, любоваться было нечем? Может, он стыдился их? Но ведь они жили честно и не могли запятнать его имя…       Вчера Эмика специально прошла мимо дома Хогëку-сенсея и обнаружила, что там живут другие люди. Поначалу это не удивило: при ней сенсей несколько раз менял место жительства. Но когда она расспросила новых жильцов, те уверили, что, возможно, она что-то перепутала, и этот дом всегда принадлежал их семье.       Стоило бы сразу задуматься и не питать надежд, но она отправилась в лавку, где продавали иностранные товары. Там работала Аки — девушка из приюта, ее подруга. Потом Эмика узнала, что Аки выдали замуж за сына хозяина лавки. Говорили, она была очень довольна новой жизнью. Именно Аки провожала ее в Токио. Но теперь на месте той лавки была совершенно другая, а на расспросы никто ничего не ответил. Будто и не было никогда ни лавки, ни Аки.       На селедочном промысле когда-то подрабатывали знакомые ребята — тоже бывшие воспитанники. Но за столько лет там все изменилось, и теперь работали совсем другие люди.       Шансы встретить кого-то из старых знакомых таяли с каждым часом. Не желая возвращаться в гостиницу, Эмика направилась в сторону церкви. В будние дни русская церковь была закрыта, но сегодня оттуда доносились приглушенные одиночные удары в колокол: от самого маленького до самого большого, будто звонящий не знал, в какой лучше ударить, и пробовал каждый по очереди.       У входа стояло мало обуви — значит, внутри почти никого нет. Вошедшие снимали обувь так же, как и при входе в дом. Эмика последовала их примеру и переступила порог.       К ее удивлению, в церкви было много людей. Все — иностранцы.       Посреди церкви стоял гроб. Из-за спин присутствующих она не смогла разглядеть, кто лежал внутри — мужчина или женщина. Вероятно, умер кто-то важный, но спрашивать постеснялась.       Она подняла взгляд поверх голов, насколько это было возможно: среди множества вычурных дамских шляпок трудно было разглядеть деревянный, расписанный житиями святых, иконостас. В детстве Эмика любила подолгу его рассматривать.       Ей всегда нравилось бывать в церкви. Пряный запах ладана успокаивал и дарил чувство тепла. Молитвы, читаемые нараспев, уносили в размышления. Обдумать следовало слишком многое из того, что произошло с ней в последнее время. Мысли потекли в свободном направлении…       

***

      Эмика все еще была под впечатлением от поездки. Все произошло так стремительно и идеально, что она боялась слишком часто возвращаться к этим воспоминаниям, чтобы не спугнуть свое счастье. Казалось, Горо только недавно предложил отправиться на Хоккайдо, и вот уже они ехали в Иокогаму, чтобы сесть на корабль.       Ее смущало лишь одно: Горо, за чей счет состоялась поездка, оказался слишком навязчивым. Все время от Иокогамы до Хакодатэ он не отходил от нее ни на шаг, беспрестанно рассказывая анекдоты и смешные истории — свои или чужие. Смешно, кажется, было только ему. Эмика не находила в его словах ни капли юмора и стремилась к уединению.       Айто, похоже, знал, что отпускать ее не стоило. Ему с самого начала не нравилась идея с этой поездкой. Когда Хисао объявил о предстоящем путешествии, Айто уверенно заявил, что мог бы сам вывезти их на Хоккайдо, без посторонней помощи. Они бы побывали в Хакодатэ, заехали в Саппоро, даже отдохнули бы на горячих источниках в Ноборибецу. Чуть позже, когда он разберется с учебными делами.       В университете он по-прежнему оставался среди лучших студентов, и даже размолвка с профессором патологической физиологии не повлияла на его оценки. Преподаватель просто не мог поставить ему низкий балл — Айто знал материал едва ли не лучше всех. Тогда почему профессор проявлял к нему столько внимания?       Все оказалось куда прозаичнее, чем успела себе вообразить Эмика. Профессору требовался помощник, который разобрал бы его книги, привезенные в Японию, и помог с переводом научных трудов на японский язык. Таким образом он искал самого способного среди студентов — и, как надеялась Эмика, не ошибся с выбором. Разумеется, труд Айто хорошо оплачивался!       Теперь он мог бы оставить тяжелую работу в больнице, но почему-то не сделал этого. К удивлению Эмики, Айто продолжал там работать, пусть и с меньшим числом смен. Она понимала: если ты не рожден маркизом или виконтом, безбедная жизнь требует много труда.       Хотела работать и она. Курсы, которые она якобы закончила при протестантской духовной миссии, позволяли устроиться санитаркой или сиделкой. Но Айто был против. Он сам прошел путь от младшего медперсонала и знал, что ее ждало. Таскать тяжести, выполнять грязную работу — он не хотел, чтобы Эмика подвергалась таким испытаниям. Она помнила его рассказы об университетской больнице: как старшая сестра сорвала спину и теперь с трудом ходила, как одну из девушек избил пациент. Таких случаев было немало. Она видела язвы на его руках от дезинфицирующих растворов.       Айто настаивал: если уж работать в медицине, то на нормальной должности. Он убеждал ее пройти настоящие курсы медсестер, а не те, что предлагали в протестантской миссии. И обещал все устроить.       Эмика не знала, как он собирался это сделать, но очень хотела верить. И в тоже время переживала: не стала ли она для него непосильной ношей? Айто не только обеспечивал ее, но и защищал от нападок и насмешек преподавателей — они не привыкли видеть девушку на своих лекциях. Часто корила себя за то, что не осталась в Хакодатэ, а последовала за ним в Токио. Может, не стоило идти на поводу у своих желаний? Но прошлого не изменить — уже шел четвертый год их жизни в столице.       А теперь Айто еще собирался оплатить ее курсы. Эмика чувствовала, что до конца жизни не сможет с ним рассчитаться. Он должен был жениться, завести семью, а не заниматься благотворительностью ради нее.       По дороге в Хакодатэ в голове Эмики созрел замечательный план: занять деньги на курсы у Сацуки. Для юной баронессы несколько сотен иен — пустяк. А после окончания обучения она сразу же устроится на работу и сможет вернуть долг примерно за два года. Она уже все просчитала.       Конечно, Айто не должен был об этом знать. Мысленно пожалела его — ведь никогда ничего от него не скрывала, но сейчас это было жизненно необходимо. Жаль, что он не поехал с ними… Она чувствовала по его взгляду, по словам — он бы не отказался снова побывать в Хакодатэ. Но даже когда уладил дела с учебой, отказался сам. Зато поспешил отправить Эмику и Хисао подальше из города.       В Токио началась вспышка холеры.       Впрочем, она и не прекращалась с прошлого года. По словам Айто, в последние месяцы выявляли лишь несколько случаев, но заболевшие появлялись постоянно. Это были в основном жители районов, где обитали бывшие неприкасаемые. Несмотря на отмену сословий, эти люди продолжали заниматься своей работой: готовили покойников к погребению, разделывали туши животных, выделывали кожи. Сточные воды попадали в питьевые источники, а о том, что воду нужно кипятить перед употреблением, мало кто знал. Как и о том, что сырую рыбу и мясо есть небезопасно. Люди жили привычной жизнью и не собирались ничего менять из-за какой-то там холеры.       А потом стали поступать больные из других районов. Их становилось все больше. Накануне их отъезда в городе регистрировали уже по сто сорок случаев в день.       Айто заставлял их мыть посуду и умываться только кипяченой водой. О питье из колодца не могло быть и речи. Сначала Хисао возмущался, но, видя, как Эмика тоже кипятит воду, смирился. Вот только отказаться от сырой рыбы не мог. Когда Айто потребовал обжарить тонкие кусочки тунца, Хисао обиделся и отказался есть «жрачку иностранцев». Эмика даже не подозревала, настолько для него важна японскую еда! Он тайком ходил обедать в лапшичную, но через несколько дней сдался: хозяин заведения слег с холерой, и его лавку закрыли.       Перед отъездом Айто попросил ее беречь себя, даже там, где нет эпидемии. В его словах было нечто большее, чем просто забота о санитарии. Он взял ее ладони в свои и осторожно поднес к губам. На мгновение стало ужасно неловко. Этот жест был таким неожиданным… Айто все больше напоминал иностранца — только они целовали дамам руки. Но стоило его губам коснуться ее пальцев, как Эмика ощутила, насколько это приятно. В душе возникло странное желание испытать это ощущение еще раз…       Жаль, что она уезжала.       Было страшно оставлять Айто одного в городе, где свирепствовала болезнь. А если он тоже заболеет? Мысли об этом болезненно сжала сердце.       Они никогда не расставались надолго. Максимум — на полдня! Всегда были рядом, заботились друг о друге.       Перед отъездом он дал ей деньги на дорогу и попросил незамедлительно телеграфировать, как только она доберется до Хакодатэ. Эмика выполнила и эту просьбу. В ее жизни, кроме Айто, некому было волноваться о таких мелочах — доехала ли она, есть ли у нее карманные деньги.       

***

      Постепенно в церкви чтение молитв сменилось заунывным многоголосым пением. Люди задвигались, выстраиваясь в очередь, чтобы попрощаться с умершим. Наконец Эмика смогла разглядеть его.       Это был немолодой на вид мужчина. Он не был японцем — об этом можно было догадаться хотя бы по тому, что молитвы читали не на японском, как всегда, а на русском языке. Сквозь белый саван Эмика заметила, что покойный был высок и худощав. Бегло взглянула на его заостренное, пожелтевшее лицо — и на мгновение ей показалось, что она знала или, по крайней мере, видела этого человека.       В памяти всплыл давний эпизод. В детстве он через смотрительницу передал детям металлическую коробочку. Им тогда было лет по десять, может, чуть меньше. Женщина вручила ее Эмике за хорошее поведение, а та потом угостила Айто и Хисао маленькими разноцветными конфетами. Коробочка еще долго служила ей для самых ценных находок: обкатанного волнами цветного стекла, серебряного кольца, найденного в песке, и нескольких французских пуль с Хакодатэямы. Потом она выменяла ее у мальчишек на что-то более важное… Только вот на что именно — уже не помнила.       — Извините, а от чего он умер? — пересилив себя, спросила по-русски у женщины в сером платье.       Та медлила с ответом. Эмика даже успела подумать, что за время, проведенное в Токио, позабыла самые простые фразы и ее плохо поняли. Но наконец женщина все же ответила:       — Болел очень. Воспаление легких, понимаете?       Эмика кивнула в ответ, мол, понимаю, и опустила глаза.       За два дня в Хакодатэ она не встретила ни одного знакомого. Когда они с Айто и Хисао уезжали учиться в Токио, их провожало столько людей… А теперь, обойдя все возможные места, где могла бы кого-то увидеть, она не нашла никого. Конечно, за это время многое могло измениться, но Эмика надеялась увидеть хотя бы кусочек прошлой жизни — той, где ей не приходилось бороться за право заявить о себе. В Хакодатэ она была среди своих, среди тех, кто принимал ее любой. А в Токио приходилось вырывать свой путь зубами… и, как ни стыдно осознавать, Айто помогал ей стать той, кем она мечтала.       Ей вдруг почудилось, что вместе с этим безымянным человеком умерла и какая-то часть ее самой. То самое стремление вернуться в прошлое, в те дни, когда они с Айто и Хисао были неразлучны. Было страшно это осознавать, но еще страшнее чувствовать. Что, если их время безвозвратно потеряно? А что ждет впереди?       Вдруг сбоку возникло движение: люди начали расступаться. Эмика присмотрелась и увидела, как у гроба женщина в черном осела на пол, словно тень. Ее тут же подхватили под локти, замахали веером в лицо. В воздухе разлился терпкий запах успокоительных капель.       Эмика сделала шаг назад. Потом еще один. И, пятясь, вышла из церкви. Буквально впрыгнула в гэта и поспешила прочь.