20. Учитель и ученик

      Голова сильно гудела после оплеухи Хогёку-сенсея. А ведь Хисао и не сказал ничего особенного… Просто упомянул, как Горо всю дорогу крутился возле Эмики. Кто бы мог подумать, что все так обернется? Вон, Айто тоже посматривает на нее, но ничего же не произошло.       Хорошо еще, что Эмика не интересовала Хисао! Для него она была как сестра, и он искренне не понимал, почему Айто настолько неравнодушен к ней. Как можно видеть женщину в человеке, который тебе почти как родной?       Впрочем, у Хисао никогда не было ни братьев, ни сестер. По крайней мере, он не знал об их существовании. Сенсей заменил ему и отца, и мать — и он всегда верил его словам. Даже сейчас, слушая пространный монолог о том, насколько бережно следует относиться к Эмике, Хисао внутренне соглашался и признавал вину.       И в самом деле, виноват — не доглядел.       — Хорошо! — Сенсей встал из-за письменного стола и прошел к окну. Небо, как и прежде, было затянуто серыми облаками, но за стеклом жизнь продолжалась, несмотря на непогоду: слышались голоса людей, стук и скрип колес. — А теперь расскажи, как вы живете в Токио?       Хисао приоткрыл рот, собирался сказать, что у них все в порядке: учатся хорошо, в свободное время работают, чтобы содержать себя. Даже крыша над головой есть. Но в последний момент передумал. В памяти всплыла давняя обида. Какой смысл интересоваться их жизнью сейчас, когда все уже наладилось? Беспокоиться надо было тогда, когда они только приехали в Токио и не могли найти ни жилья, ни еды, довольствуясь одним рисовым шариком в день! Высказать все он не решился, поэтому сдержался и ответил сухо:       — У нас все хорошо. Айто работает в больнице и учится, Эмика посещает с ним лекции, я заканчиваю учебу и работаю в литературном журнале.       — Это хорошо! — похвалил сенсей, не оборачиваясь.       Хисао мысленно досчитал до десяти, чтобы не сорваться.       — Вы все еще живете в моем старом доме? — неожиданно спросил, не отводя взгляда от улицы. — Или устроились в консульстве по рекомендации?       Он издевается?! Или действительно ничего не знает?       — Ваш дом в Токио сгорел, а в консульстве мы не нашли никого, кто мог бы нам помочь, — пояснил Хисао.       Сенсей удивленно обернулся. Казалось, слова Хисао потрясли его…       — Тогда как же вы… остались там?       — Мы нашли недорогое жилье. Айто устроился в больницу, я тоже времени не терял, — уклончиво ответил, не желая вдаваться в подробности про жизнь у Горо и приключения после выхода статьи о виконте.       — Вот, значит, как у вас все вышло… — пробормотал, потирая переносицу. — Что ж, я сам виноват, раз вам пришлось нелегко. Надо было отправить с вами Кацу — она тогда как раз оставалась, а мне пришлось срочно уехать из страны. Только недавно вернулся.       — Вы были за границей? — едва ли не вскрикнул Хисао. Прежних эмоций не осталось, все вытеснило искреннее удивление.       — Не совсем, — медленно ответил сенсей. — Я был там, где в скором времени будут наши земли.       — На Карафуто, что ли? В училище нам рассказывали, что там большие запасы полезных ископаемых и остров крайне важен для развития страны!       — Что еще вам рассказывали в училище? — усмехнулся сенсей, как будто Хисао был маленьким ребенком, ляпнувшим что-то слишком умное для своего возраста.       — Что эти земли необходимы для стратегического и экономического развития страны, — отчеканил тот, как по учебнику.       — Да будет тебе известно, что южная часть острова Карафуто уже давно принадлежит Японии. Чему вас только учат?       — Я знаю… Но тогда что вы имели в виду?       — Сколько, говоришь, тебе осталось учиться? — внезапно сменил тему сенсей.       — В следующем году заканчиваю, — насторожился Хисао.       — А дальше что? Все так же — в литературном журнале?       — М-м… не знаю, — запнулся он. — Пока так. А там видно будет.       — Примкнешь к очередному падальщику и будете вместе охотиться за скандалами? — сыронизировал сенсей. — Этим можно заниматься и безо всякого образования. Зачем тратить силы, когда вокруг столько всего происходит?       — Сенсей, мы расследовали махинации с землей на Хоккайдо! Горо, несмотря на свой поступок, многому меня научил. Мы с ним давно работаем!       — Вот, значит, как… Можешь и дальше работать с ним. Кстати, как он там? Кацу случайно не прикончила его?       Горо все это время находился в конюшне, привязанный к пустому стойлу. Сенсей хотел застрелить его, но так и не осуществил угрозу. Ограничился тем, что пару раз пнул его для острастки и оставил одного. Поручил жене приглядывать за ним.       С виду Кацу ничем не отличалась от других женщин. Хисао встречал ее и в Хакодатэ, когда она приносила сенсею бенто после тренировок. Но временами замечал в ней нечто такое, что даже вспоминать было страшно. Например, как-то раз, после отработки приема, она посоветовала ему держать меч немного выше — чтобы наверняка убить воображаемого противника.       Откуда у обычной женщины такие познания?       Впрочем, Эмика тоже умела обращаться с оружием и прекрасно знала, где находятся жизненно важные органы и артерии… Но именно Кацу внушала иррациональный страх. Он до сих пор помнил, как однажды она — миниатюрная, худенькая и легкая в движениях — уложила на землю трех рослых матросов, заставив их корчиться от боли. Те посмели отпустить в ее адрес скабрезную шутку — и сразу поплатились.       Кроме того, она разбиралась в медицине. Когда в двенадцать лет он, подрабатывая на селедочном промысле, нечаянно порезал себе ногу тесаком для жира, именно Кацу зашивала ему рану и ухаживала за ним.       Кацу лечила и Айто, когда тот слег с воспалением легких. Все думали, что он не выживет — неделю бредил. Но после ее вмешательства быстро пошел на поправку.       Эта женщина могла и убить, и вернуть к жизни.       После всего, что натворил Горо, вряд ли ему оставили бы шанс…       Сенсей вышел из комнаты, и Хисао не осталось ничего, кроме как пойти за ним.       Картина, которую он увидел, заставила его содрогнуться. Горо сидел на коленях в грязной соломе, руки — пристегнуты к перекладине над головой. Белая рубашка стала буро-красной, на штанах — протертые дыры, через которые были видны ссадины. Глаз, как и выражения лица, не было видно: он безвольно опустил голову, не реагируя на шаги. Он точно жив? Всмотрелся в его плечи — вроде вздымаются. Значит, дышит. На секунду стало его жаль. Но тут же перед глазами возник другой образ: Эмика, дрожащая от страха, с затравленным взглядом смотрит на него как на монстра. Ее пришлось поить лекарством, потому что в таком состоянии она даже мензурку не могла удержать.       Кого из них жаль больше?       Кто бы мог подумать, что Горо способен на такой грязный поступок? Хисао считал его совершенно другим человеком… Они провели столько времени вместе, и он никогда не замечал за ним ничего подобного.       А может, Эмика сама спровоцировала его? Сейчас она спала в соседней с кабинетом комнате, но в бодрствующем состоянии ее острый язык был способен и не на такое…       Хисао поспешил выйти из конюшни — не выносил вида крови, а красно-бурые разводы на рубашке Горо и засохшие подтеки из носа говорили сами за себя: ему дали умыться кровью. Не один раз.       — Останься! — окликнул его сенсей.       Хисао не вернулся, но застыл на месте, наблюдая издалека, как тот черпнул воды и вылил на Горо. Тот вздрогнул и поднял голову. Даже отсюда был заметен его острый, полный злобы взгляд. Распухшими губами он беззвучно что-то бормотал, но Хисао не стал вникать — быстро зашагал прочь.       — Пусть еще посидит. Подумает над своим поведением, — злобно проговорил сенсей и пошёл следом. Из конюшни донеслось хриплое шипение вперемешку с руганью.       У входа в дом их ждала Кацу. С лёгким поклоном она пригласила их к ужину. После увиденного аппетит отбило напрочь, но выбора не было — нужно соглашаться.       На столе — говядина в сливочном соусе, тонко нарезанные сащими из свежего лосося, белый рис, хлеб и множество других блюд, от вида которых у Хисао едва ли не бежала слюна по подбородку. Однако он не смог проглотить ни кусочка. Перед глазами стоял Горо — весь в крови и грязи. Стоило сморгнуть наваждение, и перед ним возникала Эмика.       Кацу скромно прислуживала за столом. Хисао ковырял рис палочками, делая вид, что ест. Часто отвлекался на разговор с сенсеем: слушал и вяло отвечал.       — Молодой господин, отчего же вы ничего не попробовали? — вдруг спросила она.       «С каких это пор я стал молодым господином?» — усмехнулся про себя, уставившись в тарелку с размазанным рисом.       — Потому что за стол не садятся без вина, — ответил за него сенсей.       — Мой господин, но… — замялась она.       — Принеси, пожалуйста, ту бутылку, что подарил губернатор.       Стоило ей скрыться за дверью, как сенсей пояснил, что на Хоккайдо начали выращивать виноград и уже добились некоторых успехов. Хисао никогда прежде не пробовал виноградного вина. Отчасти ему было любопытно, но он помнил, как сильно напивались этим вином иностранцы, и не хотел быть похожим на них.       Наконец Кацу разлила вино по бокалам. В разноцветных гранях дорогого хрусталя Эдо Кирику светло-золотистая жидкость рассыпалась тысячами искр.       — За нашу случайную встречу! — поднял бокал сенсей.       Хисао повторил за ним точь-в-точь. Осторожно поднес бокал к губам и сделал маленький глоток.       Несусветная кислятина!       Надо было как можно скорее стереть с языка этот противный вкус. Он подцепил палочками кусок рыбы и быстро проглотил. Затем пришел черед говядины, овощей, риса и снова рыбы — лишь бы больше не пить эту гадость!       Сенсей тоже не спешил допивать вино. Казалось, он лишь пригубил ради приличия — и ему тоже не понравился вкус. Он с аппетитом налег на мясо.       — Вот видите, господин, вино и впрямь возбуждает аппетит! — с облегчением заметила Кацу.       — А ведь ты не хотела ставить его на стол, Кацу-сан!       Она едва заметно улыбнулась и опустила взгляд. Ему показалось, или ее щеки окрасились легким румянцем? Затем она вновь украдкой посмотрела на сенсея. Этот взгляд кое-что напомнил Хисао.       Так же смотрел Айто на Эмику — тайком, из-под полуопущенных ресниц, с той самой легкой, блуждающей улыбкой на губах.       Теперь, после нападения Горо, Эмика вряд ли подпустит к себе кого-либо из мужчин. Айто же своим непонятным страхом или нежеланием сближаться с ней с каждым годом только усугублял ситуацию. Прежде всего — для самого себя!       А что, если она ему вовсе и не была так уж нужна? Может быть, он ждал более подходящую партию — девушку из хорошей семьи? Ему было бы выгодно стать приемным сыном в богатом доме, жениться на одной из дочерей и принять дело тестя. Айто был способным, и наверняка многие мечтали бы о таком зяте. Этот шаг быстро бы поправил его положение — а уж с нелюбимой женой можно потом развестись… и жениться на Эмике.       

***

      Несмотря на кислое вино, ужин удался! После насыщенного дня Хисао начал клевать носом прямо за столом, но, послушно откликнувшись за зов сенсея, пошел за ним в кабинет.       Сенсей, похоже, хотел продолжить разговор. Однако о чем говорить, если уже все обсудили? Раздумывая, Хисао опустился в кресло, щедро предложенное хозяином.       Вместо слов сенсей подошел к окну и приоткрыл створку. В комнату ворвался влажный воздух, пахнущий дождем и морем. Он достал из кармана золоченый портсигар и закурил. Дым затягивало в комнату вместе с прохладным ветерком. Разговор еще не начался, но уже повисла пауза. После сытого ужина глаза слипались. Хисао на секунду прикрыл веки.       — Спишь на ходу? — голос сенсея выдернул его из полудремы. — Сейчас велю приготовить кофе.       — Кофе? — изумился вслух, но очень быстро все удивление рассеялось.       — Да. На Западе его пьют, чтобы взбодриться, — пояснил сенсей и, оставив тлеющую папиросу в пепельнице, вышел из кабинета.       Хисао огляделся. Пока никого нет, можно без стеснения вертеть головой — никто не сочтет за деревенщину.       Это была небольшая комната с высоким потолком, как и во всем доме. У одной стены — камин, напротив — книжный шкаф до самого верха. Перед ним стоял письменный стол, справа — большое окно, слева — дверь, рядом — кушетка. Кресло, в котором сидел Хисао, размещалось почти в центре.       Хогёку-сенсей жил в доме, построенном по западному образцу, носил западный костюм и ел западную пищу — чему тогда удивляться, что он пьет кофе? И все же образ теперешнего сенсея разительно отличался от того, каким он был в Хакодатэ! Раньше он был обыкновенным человеком, каких сотни, тысячи. А теперь — будто новый дворянин. Новый дом, обстановка, одежда, еда, даже заграничный табак подчеркивали его статус и благосостояние, но не могли скрыть его японское происхождение. Одна лишь Кацу — в серо-синем затертом кимоно и с простой прической — напоминала, кем они были на самом деле.       Тем не менее метаморфозы Хогёку-сенсея выглядели органично. То, как он держал столовые приборы, сидя за ужином, говорило о том, что это часть его жизни, а не напускная поза, как у модных новоявленных дворян.       В конце концов, именно сенсей научил их обращаться с вилкой и ножом, поэтому, вероятно, западный образ жизни был ему знаком давно — просто Хисао не подозревал об этом.       В том, что сенсей шел в ногу со временем, не было ничего удивительного — многие старались походить на иностранцев, стыдясь собственных традиций. Тот же Айто усиленно брился по утрам и вечерам, мечтая отрастить бороду, как у европейцев.       Но Хисао не мог даже представить, что сенсей может стыдиться своего происхождения. Он всегда казался патриотом. В детстве он водил их к остаткам Пятиконечной крепости и к памятнику Яшмовой крови, рассказывая о ходе битвы с такими подробностями, будто сам в ней участвовал.       Размышления прервал звук открывающейся двери — вошел сенсей с подносом, на котором стояли две крохотные чашечки.       Кофе имел не только горький запах, но и вкус. Еще один противный напиток иностранцев, как и вино. Сенсей сказал, что обычно в кофе добавляют сливки и сахар, чтобы смягчить горечь, — но счел это прерогативой женщин, а потому велел приготовить без всяких добавок.       Он снова закурил, и Хисао почувствовал, будто момент повторяется. С той разницей, что теперь в сон больше не клонило. Кофе, хоть и мерзкий на вкус, бодрил отлично.       — Видел твою заметку в столичной газете, — медленно начал сенсей, выпуская дым в окно. — Вполне сносно пишешь. Все по делу, без воды.       — Спасибо! — обрадовался Хисао. Услышать похвалу от сенсея — вдвойне приятно.       — Вот потому я и спросил, чем собираешься заняться после учебы.       — Я бы не хотел бросать журналистику.       — Никто тебя и не заставляет, — улыбнулся сенсей. — Есть же много разных направлений: одни работают в литературных журналах, другие копаются в сплетнях и раздувают скандалы. Вот я и спрашиваю: что тебе по душе?       — Если честно, работа в литературном журнале для меня скучна, — признался он.       Каким бы ни был подлецом Горо, его возвращение будто вдохнуло в Хисао надежду на настоящую работу. Он никогда не считал сортировку рассказов и стихов в редакции чем-то серьезным.       — Значит, работа с тем падальщиком тебе больше нравится?       — Горо — не падальщик! — заявил Хисао.       — Хм-м, даже так? — снисходительно хмыкнул, однако его взгляд был далек от снисходительности: пылал огнем, и оставалось лишь гадать, что удерживало его от вспышки гнева. Хисао никогда прежде не видел его в ярости — и, признаться, не особенно стремился. Однако страха не испытывал. Что он ему сделает? Посадит рядом с Горо? Если придется страдать за правду — что ж, не страшно. Это даже придавало сил.       — Он всегда боролся за правду и не отрёкся от своих убеждений даже теперь.       — Убеждений, говоришь? — медленно произнёс сенсей. — А мне кажется, его убеждения заканчиваются там, где начинается сумма, которую он получает за эту самую «правду».       — Это вовсе не так! Мы уже разоблачили нечистого на руку виконта, а сейчас ведем расследование о скупке земель по заниженным ценам.       — Но ведь он поехал на Хоккайдо не из идеализма и явно не за свой счет. И вас с Эмикой заодно прихватил.       — Ему заплатили за расследование, — нехотя признал Хисао. Он знал еще один маленький секрет, который Горо разболтал ему в идзакайя, — кто выступал заказчиком в первом и втором случаях, — но благоразумно промолчал.       — Вот видишь. А ты все об убеждениях и правде! Все начинается и заканчивается на деньгах. Разница лишь в их количестве. Сейчас печатное слово стало настолько влиятельным, что многим газеты заменили собственное мнение. Люди верят: если в газете что-то написано — значит, это истина. А газеты тем временем продолжают писать о призраках и духах, будто мы все еще живем в прошлом веке и слепы ко лжи. Их скупают политики, чтобы влиять на массы, которые и рады обманываться, потому что не привыкли жить своим умом.       — Поэтому мы и стараемся в наших расследованиях показать читателям настоящую правду! — успел вставить Хисао.       — Это похвально. Но что, если вас просто подвели к нужной правде?       — Нет, этого не может быть! Каждый раз, начиная расследование, мы не не знаем заранее, подтвердится информация или нет. Того же виконта мы действительно выслеживали — в публичном доме, где и нашли доказательства.       — Виконта выслеживали? — удивился сенсей.       — Да, было дело. Ездили аж в Иокогаму, чтобы найти его там.       — Подожди! Я сейчас назову его фамилию. Мизутани, верно?       — Д-да, — неохотно подтвердил Хисао. Откуда он знал? Тираж того выпуска был изъят из продажи, а сенсей тогда находился за пределами страны…       — Скандал докатился даже до берегов Кореи, — спокойно продолжил тот. — Но благодаря усилиям некоторых лиц, все быстро замяли. Его оппонент и заклятый враг — барон Омура. В свое время его обошли при раздаче титулов, пожаловав всего лишь баронство, — вот он и строит козни Мизутани, который благодаря удачному браку получил титул виконта. Скорее всего, именно он и был заказчиком вашего нового расследования по земельной скупке.       — И чем только живут эти богачи? — невольно вырвалось у Хисао, хотя хотел сказать совсем другое. Поразило, что Эмика водила дружбу с семьей Омура, а Айто знаком с виконтом и его сыном. Он сам знал их — пусть и косвенно.       — Они такие же люди, только забрались слишком высоко. Что Мизутани, что Омура — оба вовремя сориентировались после Реставрации и присосались к телу государства, как пиявки. А тебе, как начинающему журналисту, не стоит вмешиваться в их дела — в любом случае окажешься крайним.       — Но ведь кто-то должен показывать людям правду, а не заметки о приведениях?!       — Грязные сплетни о мелких дворянских семьях — такие же сказки, как про призраков. Это несерьезно.       Хисао поднял на него взгляд, будто хотел спросить: а что тогда серьезно — в понимании Хогёку-сенсея?       Вместо пояснений он полностью сменил тему, заговорив о стране и ее месте среди других государств. Сенсей всегда говорил с энтузиазмом: его глаза горели, а голос звучал уверенно и вдохновляюще. Хисао всякий раз терял счет времени, слушая его.       — Представь себе, — продолжал он, — всего двадцать лет назад мы могли лишь мечтать о поездках на поезде. Простой люд ходил пешком, самураи и знать передвигались верхом или в паланкине. А теперь наши инженеры разрабатывают новые виды железнодорожного транспорта, адаптированные под наши дороги. Мы можем преодолевать огромные расстояния за считанные часы. Наши врачи находят способы лечить болезни, которые прежде считались неизлечимыми.       Он еще долго рассказывал, как сильно изменилась страна со времен войны Босин и начала Реставрации. Все перемены были только к лучшему, менялись и сами люди. Они стали другими — сильнее и умнее. Научились ценить сотрудничество, и это превращало японцев в великую нацию. Теперь важнейшая задача — применить эти знания и силы, чтобы помогать другим странам.       Сенсей ненадолго замолчал, давая время осмыслить услышанное. Затем продолжил:       — Промышленность, армия, флот — три опоры, способные вывести нас на первое место среди мировых держав.       Рассказал он и о своем пребывании в Корее. По его словам, люди там жили гораздо беднее, чем в Японии. Пока знать делила власть и богатства, простые люди умирали от голода и болезней. А японцам уже тесно на островах — пора освобождать жизненное пространство на материке.       Его слова звучали как призыв к действию. Хисао чувствовал, что готов принять этот вызов, хоть и не до конца понимал, в чем он заключается. Он сидел, затаив дыхание, впитывая каждое слово.       Когда Хогёку-сенсей закончил говорить, наступила тишина — не гнетущая, а полная ожидания и надежды. Хисао был готов сделать все возможное, чтобы оправдать доверие учителя и внести свой вклад в процветание страны.       Сенсей снова закурил. Хисао больше не мог молчать — эмоции захлестывали его.       — Если Япония достаточно окрепла, то скоро мы сможем сбросить с себя бремя неравноправных договоров?       — Наши послы уже ведут активные переговоры, — поправил его сенсей. — Не за горами день, когда они сумеют переубедить иностранцев. Я верю — мы близки к этому.       — Они, поди, нас и за людей не считают, — пробормотал Хисао. — Помните судно «Нормантон»?       — «Нормантон»… Такое не забывается. Виданное ли дело — оставить на тонущем корабле беспомощных людей?!       — Это ужасно…       — Вот потому мы и должны развиваться. Мы уже взяли у них все лучшее и не обязаны доказывать свою ценность, как это делают наши министры. Остальному миру придется с нами считаться. Япония — маленькая страна, но нигде в мире не чтят воинскую доблесть и честь так, как у нас!       Они еще долго беседовали. За время разговора с сенсеем Хисао окончательно определился не только с темой будущей статьи-интервью, но и с направлением расследования по делу о выкупе земель на Хоккайдо. После этого разговора в нем проснулось что-то новое — словно маяк, зовущий за собой. И он знал: это — правильно.