21. Раненый

      Тонкая полоска берега осталась далеко позади. Перед Эмикой раскинулась безбрежная морская синева без начала и конца. Солнце над водой светило ярко, совсем по-летнему, будто не было и следа от недавних июньских дождей. Свежий морской ветерок ласково перебирал выбившиеся из прически пряди. За кораблем летели чайки, выпрашивая еду у пассажиров, стоявших на палубе.       Как же здесь хорошо! Казалось, только сейчас, по дороге домой, она почувствовала настоящую свободу.       Очень хотелось увидеть открытое море, но первую половину дня после отплытия пришлось провести в каюте. Нужно было дождаться, пока судно окончательно скроется за мысом и отойдет от берега на достаточное расстояние. Если ее хватятся — а это было неизбежно, — начнут искать с пристани. Хогёку-сенсею наверняка сообщат, что утренним рейсом отплыла девушка, подходящая под описание, и покажут на уменьшающуюся точку-корабль. Он обязательно посмотрит в бинокль, узнает ее и пустится в погоню. Такому, как он, открыты все дороги.       Не бывать этому! Эмика решила, что с сегодняшнего дня будет делать только то, что считает нужным и безопасным для себя. Больше не хотела повторения той истории, когда — несмотря на отвращение к Горо — пошла в банк… и в итоге получила по заслугам.       Пока сидела в каюте, времени было достаточно, чтобы снова мысленно перебрать вчерашний случай. Она придирчиво рассматривала свою руку, за которую ее схватил Горо. Следов не осталось, но очень хотелось смыть с себя. Желательно с карболкой, чтобы заглушить не только запахи, но и способность воспринимать мир вокруг.       Совсем скоро она почувствует запах Токио во всей полноте.       Когда была в Хакодатэ, внутри ничего не откликнулось — как это бывает у тех, кто покидает родные края, а потом возвращается на родину. Может быть, потому что она не встретила там никого из знакомых? Или потому, что ее дом — и вместе с ним и родина — теперь находился в Токио, там, где она была кому-то небезразлична?       На Хоккайдо ей пришлось вновь столкнуться с детским страхом, который, казалось, давно похоронен в памяти. Прошло много лет, а боязнь темноты до сих пор жила в ней. Не раз она пыталась проанализировать этот страх — и каждый раз приходила к выводу, что он лишь следствие других событий.       Хогёку-сенсей.       Вчера, стоя в коридоре банка, до Эмики дошло, кем на самом деле был сенсей в ее жизни. Это осознание — как удар током — и привело к нервному припадку. Сейчас ей было очень стыдно за тот случай, за то, что позволила эмоциям вырваться наружу. Виданное ли дело — Хисао пришлось отпаивать ее каплями!       Сегодня утром она решила: чем дальше будет держаться от сенсея, тем лучше для нее. Однажды он уже принес ее семье слишком много горя. Не хотела, чтобы этот порочный круг замкнулся вновь — и беда коснулась ее, Айто или Хисао.       Отчасти было жалко покидать его дом без предупреждения — это выглядело некрасиво, особенно после всего, что он для нее сделал. Но так было нужно. Чем быстрее она исчезнет из его жизни, тем лучше будет для всех.       

***

      Утром следующего дня корабль прибыл в порт Хакодатэ. Эмика не ожидала, что стоянка затянется до вечера. Погода наладилась и здесь: на безоблачном небе ярко светило солнце, и уже с утра было довольно жарко — сидеть в каюте не имело смысла. Поэтому она сошла на берег вместе с остальными пассажирами. Подсознательно искала в этом городе что-то родное, то, что не смогла найти во время прошлой поездки с Хисао.       В порту царила привычная утренняя суета: рыбаки торопились причалить на лодках и как можно скорее продать торговцам свежий улов. Шел сезон вылова кальмаров. Эмика помнила с детства, как по ночам вся бухта была усеяна лодками с керосиновыми фонарями — кальмары тянулись к свету и, едва показавшись на поверхности воды, попадали на крючок. Совсем рядом с портом, в маленьких закусочных на рыбном рынке, уже готовили кальмаров из сегодняшнего улова.       На улицах рабочие спешили приступить к своим делам, торговцы открывали лавки, раскладывали товары, появлялись первые покупатели. Экипажи и рикши спешили доставить пассажиров — кого на работу, а кого по домам или в гостиницы после ночного кутежа. Праздно бродить по городу не пристало, и Эмика быстро зашагала в сторону горы Хакодатэяма, будто имела там важное дело.       Пожалуй, в той стороне действительно находилось одно из самых дорогих ей мест на всей земле.       Очень скоро улица пошла вверх. Дома редели, уступая место деревьям. Криптомерии и сосны смыкались над головой, скрывая от глаз небо и жаркие солнечные лучи. Узкая протоптанная дорожка петляла среди высокой травы, будто вот-вот должна была оборваться. Но Эмика знала эту дорогу наизусть — могла бы пройти ее даже с завязанными глазами.       Городской шум остался позади. Здесь, на горе, до слуха доносилось лишь пение птиц и шелест листвы — ветер гулял в кронах деревьев. Цикады пока не проснулись: в отличие от Токио, в этих краях они появятся лишь ближе к осени. Эмика поднималась по крутым ступеням, высеченным прямо в скале.       Постепенно сквозь пышную листву начал проглядывать черно-серый гранитный монолит с чуть заостренной верхушкой, установленный на грубое каменное основание. В его строгих очертаниях не было и намека на пышность — только сдержанная скорбь и сила. На передней грани крупными иероглифами были высечены слова: «Памятник Яшмовой крови».       Яшмовая кровь упоминается в книге Чжуанцзы: «Чан Хун сложил голову в Шу. Его кровь хранили три года, и она превратилась в лазурную яшму».       На этом месте покоятся воины сёгуната, павшие в битве при Хакодатэ. Здесь же, по словам Хогёку-сенсея, были похоронены и родители Эмики — после нападения на их дом.       Восемнадцать лет назад, после поражения в войне Босин, завершившейся падением Республики Эдзо, новое правительство Мейдзи запретило хоронить мятежников. Тела погибших могли бы так и остаться неупокоенными, если бы один из местных жителей не ослушался приказа. С помощью настоятеля буддийского храма и оставшихся в живых горожан за несколько дней он захоронил более восьмисот тел. Его арестовали и уже было приговорили к казни, но перед самым исполнением командующий отменил приказ: «Смелые люди нужны новому государству».       Несколько лет спустя власти разрешили проводить заупокойные службы, а позже — и установить памятник. Однако почти каждый год находились желающие осквернить или разграбить могилу, поэтому по ночам у нее дежурил сторож.       Эмика стояла перед памятником, погруженная в мысли. Неизвестно, сколько времени прошло. Солнце, кажется, поднялось еще выше. Именно здесь чаще всего приходил в голову вопрос: а как бы сложилась ее жизнь, если бы она выросла в полной семье? Возможно, ее выдали бы замуж, и у нее уже были бы свои дети. Но с каждым годом, прожитым в Токио, сердце замирало от таких мыслей все реже. Когда-то она мечтала о браке. Сейчас понимала: для нее это будет не так просто. Достаток, положение в обществе и происхождение, о котором старалась умалчивать, — все это нужно было учитывать. С такими исходными данными, скорее всего, ей достался бы муж вроде Горо. Именно он в последнее время стал для нее воплощением всех страхов — живым примером, каким не должен быть муж.       Несмотря на все трудности, ей нравилась та жизнь, которой она жила. В какой-то мере у нее была свобода выбора. В полной семье, возможно, пришлось бы подчиняться родительской воле. Может, это и неплохо, но она прожила всю свою сознательную жизнь без семьи.       Вдруг тишину нарушил резкий щелчок зажигалки. Эмика обернулась. Краска мгновенно схлынула с её лица.       Облокотившись плечом о ствол криптомерии, стоял Хогёку-сенсей. Одет он был так же, как и в Отару, но в его облике не осталось и следа прежнего лоска: волосы влажные, под глазами пролегли тени, ворот рубашки расстёгнут.       — Вот ты где, — проговорил он, выпуская дым. — А я лошадь загнал насмерть, пока нашёл тебя.       Эмика в замешательстве отступила на шаг. Если Горо был слизняком, то перед сенсеем у неё не было ни малейшего шанса.       Сердце билось так, будто вот-вот выпрыгнет из груди. Она почувствовала, как по спине пробежал холодок.       — Я… Я всё в-возмещу… Простите меня, — ляпнула она, не имея ни малейшего представления, где возьмет такие деньги.       Он смотрел на неё с какой-то утомлённой нежностью.       — Ты меня боишься, — не спросил, а констатировал.       — Н-нет, совсем нет… — пробормотала она, пятясь ещё дальше. Ветка под ногой предательски хрустнула. — Я вовсе вас не боюсь.       — Эмика, — устало произнес он и медленно съехал спиной по стволу, опускаясь на землю. Теперь он смотрел на неё снизу вверх, и в его взгляде не было и тени злости. Это был взгляд очень уставшего человека. — Если я тебя чем-то обидел — скажи. Понимаю, тот случай в банке… это не то, с чем должна сталкиваться девушка. Но вышло, как вышло.       — Нет-нет, это вы меня простите! Я не должна была так поступать с вами, не должна была сбегать! — выкрикнула она, почти плача, и упала на колени, склонившись в поклоне.       — Ты сбежала, потому что чего-то испугалась, — спокойно продолжал он. — Что именно тебя так напугало? Ты ведь не чужая мне.       Повисла тишина. Несколько секунд Эмика смотрела в землю, на притоптанную траву у памятника. Сенсей докурил, но в воздухе всё ещё витал запах табака. Ждал её ответа. За столько лет он знал её слишком хорошо, чтобы сходу понять, что означает её внезапный побег. Она до последнего не хотела признаваться, но дальше тянуть было бессмысленно.       — Я… Вы… — начала она, но тут же сбилась. О таком не говорят вслух. Даже мысленно трудно было сформулировать, а теперь — нужно было что-то сказать.       Сенсей внимательно смотрел на неё, ожидая ответа.       — Я вспомнила… — почти шёпотом начала она. — Как в детстве, ещё до войны… вернее, в день битвы, под вечер… к нам в дом привезли раненого. Он был очень похож на вас. А через несколько дней всех, кто был в доме, убили. Осталась только я.       Они оба молчали. Сенсей, ждавший её признания, и Эмика, теперь ожидавшая его реакции.       Он смотрел на памятник. Его взгляд будто заострился, как если бы мысленно он перенёсся куда-то далеко. Хлопнул себя по карману, нащупывая портсигар.       — Вот поэтому мне и стало не по себе, — тихо заключила она. — Показалось, что все может повториться.       — Этого уже не будет, — так же тихо ответил он. — Но то, что случилось, навсегда останется с нами. Ты права: в ту битву я был серьёзно ранен. Лучше бы тогда и правда убили. Мы наступали, врага должны были оттеснить к берегу… Но моё отсутствие на поле боя стало роковым для исхода битвы. Помню, как пуля вошла в живот… а дальше — провал. Очнулся уже по дороге в загородное имение Накамуры. Меня выходили. Там и стало известно о поражении. И только позже, в конце осени, я узнал от русских миссионеров, что твой отец спас мне жизнь ценой своей собственной.       Эмика слушала его, и в её глазах блестели слёзы. Она не могла поверить, что всё это время перед ней стоял человек, который так прочно связан с её прошлым.       — Получается… вы знали моего отца? — прошептала она.       — Да. Он многое делал для наших войск, когда мы прибыли на Эдзо. Он был самураем, не купцом, но умел достать всё, что было нужно армии. Не знаю, как ему это удавалось… Но если брался за дело, выполнял блестяще. Даже лучше, чем требовалось. Ты очень на него похожа. Не только по характеру — даже внешне, — сказал Хогёку-сенсей с печальной улыбкой.       Эмика прошептала с удивлением:       — Надо же, а я совсем не помню его лица.       — Посмотри в зеркало — и увидишь, — улыбнулся он, поднимаясь с земли. Потом подошёл ближе к Эмике и протянул ей руку, помогая встать. — В тебе течёт его кровь.       Она взяла его руку, но не сразу поднялась. Сердце билось всё быстрее. В его словах было нечто такое, что заставляло думать о прошлом, которое она тщетно старалась забыть. О том, что война сделала с её семьёй.       — Простите меня, — тихо сказала она, поднимая взгляд. — За то, что сбежала.       Он смотрел на неё с теплотой, которая согревала её изнутри.       — Тебе не за что просить прощения, — мягко ответил он. — Война — страшное испытание для всех. Но она не должна определять наше будущее.       Эмика кивнула, чувствуя, как по щекам скатываются слезы. Она знала, что он прав, и все же не могла избавиться от чувства вины: ей казалось, она не имела права убегать, не должна была так поступать с ним.       — Спасибо, что рассказали мне, — прошептала она.       — Я рассказал тебе это не для того, чтобы упрекнуть, — сказал он. — А чтобы поняла: ты не одна. У тебя есть люди, которые готовы тебя поддержать.       Эмика посмотрела на него с благодарностью. Теперь, когда правда об отце и ее связи с Хогёку-сенсеем раскрылась, она понимала: жизнь уже не будет прежней. И, как ни хотелось, изменить прошлого было нельзя. Хотела она того или нет, но вместо ее семьи остался только один человек. И по сути, именно он заменил ей всех родных.       Они медленно начали спускаться с горы. Вскоре впереди показались крыши домов, выложенные валунами; деревья расступились, и шаг за шагом они вышли на оживлённую улицу. Сенсей шел рядом, молча, но вдруг снова заговорил:       — Чем сейчас занимаешься в Токио?       — Посещаю лекции вместе с Айто, но сейчас занятия приостановлены из-за холеры, поэтому пока помогаю ему дома. Зимой ходила на сестринские курсы при протестантской миссии, а теперь собираюсь поступить на настоящие, чтобы получить право работать.       — Вижу, времени зря не теряешь, — усмехнулся он. — А насчет замужества еще не думала?       Его вопрос едва не вызвал у нее нервный смешок. Но она сдержалась — нужно было ответить как следует.       — Не думала. Кому нужен лишний рот в семье?       — Зря ты так. Хорошая жена — на вес золота.       — Но что-то очереди женихов не наблюдаю, — прыснула со смеха она. Сдерживаться было невозможно, да и сенсей улыбнулся вслед за ней.       — Хорошо, — проговорил он, будто про себя уже все решил. — Я займусь этим вопросом. Подыщу тебе достойную партию. Не знаю правда, когда это случится, но обязательно найду. Негоже такой девушке, как ты, пропадать.       Отчасти ей было любопытно, кого бы сенсей мог подобрать ей в мужья, но почему-то его обещание казалось таким далеким, почти несбыточным.       Постепенно они дошли до порта. Солнце стояло высоко — даже без часов было понятно, что уже середина дня. Оживленные торговые ряды виднелись издалека и напоминали пчелиный улей.       — Погоди-ка, нам нужно вернуться в город. У меня есть для тебя одно важное дело, — сказал сенсей.       Эмика с интересом взглянула на него, но возражать не стала и пошла следом.       Она никак не ожидала, что он приведет ее в отделение банка и откроет счет на ее имя — сразу на несколько сот иен. Стояла, как зачарованная, наблюдая, как клерк быстро вписывает иероглифы ее имени в бланки. Сенсей пояснял, что этих денег хватит на все расходы, связанные с учебой, а позже счет будет пополняться за счет оборота этих же средств.       — Спасибо вам… но правда, не стоило так обо мне беспокоиться, — начала она сбивчиво. — Айто зарабатывает достаточно, чтобы прокормить нас.       — Ему нужно учиться, раз попал в такое место, а не распыляться повсюду.       — Вы правы. Поначалу ему было очень трудно, он едва держался на ногах после работы и лекций. Но справился. Я старалась помочь ему, чем могла.       — Телеграфируй ему о своем возвращении, — сказал он. — Пусть встретит тебя.       Эмика не стала спорить, хоть и могла — он бы выслушал ее. Но, ощущая за собой вину, послушалась. Совсем скоро Айто узнает, что она едет домой.       Сердце замирало от предвкушения встречи с ним. Столько всего хотелось рассказать, стольким поделиться. Наверное, ее семьей были Айто и Хисао…       Перед самым отплытием сенсей купил для нее и Айто сушеных кальмаров на палочке — то, что напомнит о Хакодатэ даже в далеком Токио.       Эмика еще долго стояла на палубе отходящего корабля, глядя на уменьшающуюся фигуру сенсея. Пожалуй, если бы у нее когда-нибудь появился муж, то он должен быть таким, как Хогёку-сенсей — таким же мужественным, сильным, надежным.