25. Лоза

      Хисао зашел в кабинет Хогёку-сенсея — нужно было срочно его увидеть. Но у окна стоял не сенсей, а высокий человек в белой западной рубашке с черными полосками подтяжек.       Хисао надеялся дождаться в одиночестве: разговоры и знакомства не входили в его планы. Только не сегодня. На шее краснел след после недавней ссоры с Кацу, а ворот домашнего кимоно, натянутый почти до ушей, вряд ли мог полностью скрыть его от любопытных глаз.       Незнакомец обернулся на звук. В ореоле дневного света перед ним предстал молодой человек. Их взгляды встретились. Он казался не старше Хисао, но в его лице сразу ощущалось нечто большее. В глубоком, сосредоточенном взгляде читались не юношеские черты, а сила, уверенность, мудрость. Хисао, откашлявшись, представился первый. В ответ услышал:       — Амано Такеши, помощник господина Найто.       Рукопожатие оказалось крепким. Обычно «белые воротнички» позволяли лишь слегка сжимать свою ладонь. Хисао всегда проверял людей таким образом: если жмет твердо — значит, его слова не расходятся с делом, если нет — жди подвоха.       — Давно ждете? — хрипло спросил он, не желая оставлять паузу.       — Он обещал быть к обеду, — проговорил Такеши, скользнув взглядом по настенным часам. — Прошу извинить, но я первый в очереди.       Хисао не возражал, но остался в кабинете. Надо было обсудить детали будущей статьи. И еще кое-что важное. Вернее, не «кое-что», а самое важное — то, что он должен был сказать лично.       Этим утром Кацу едва не убила его. Хисао понимал, что все так и обернется, но иначе поступить не мог. Кто-то другой, может, и остался бы в стороне — только не он.       После утренних занятий с боккеном — сенсей приучил его к физической нагрузке — он пошел завтракать. Кацу подала ему миску риса, мисо-суп с обжаренными кусочками сыра тофу и соленые сардины на отдельной тарелке. Он ел с аппетитом — японский завтрак был куда приятнее западного варианта с овсянкой, похожей на горячие сопли. Примечательно, что в доме сенсея почти не было прислуги. По крайней мере, Хисао видел только одну Кацу — она постоянно хлопотала по дому.       Когда он проводил в рот последнее рисовое зернышко, Кацу спросила:       — Где он?       Хисао взглянул на нее. В ее глазах мелькнула тень — агрессия, страшнее любого зверя.       Он собрался уточнить, кого именно она имеет в виду.       Но Кацу не стала объяснять — бесшумно переместилась за его спину. Воздух словно сгустился, наполнился дурным предчувствием.       Через секунду ее руки сомкнулись у него на горле. Сначала он лишь захрипел от неожиданности, не веря в происходящее, но пальцы сжимались все крепче, словно тиски. Дышать становилось все труднее. Он пытался вырваться, но хватка была неумолимой, как у хищника. К лицу прилила кровь, пульс заколотил в висках. Хотел сбросить ее, оттолкнуть — но против юркой и злой женщины у него было не больше шансов, чем у горы — перед мышью.       — Куда он пропал?       Он судорожно пытался ответить, хватая ртом воздух, но все было тщетно. Дышать было нечем. Казалось, она вот-вот сломает ему шею своими маленькими ладонями. Откуда в ней столько силы?       — Говори, иначе я тебя убью — и никто об этом никогда не узнает, — прошипела она ему в ухо.       Он выпучил глаза. Или это глазные яблоки сами вылезли из орбит? Хисао беспомощно цеплялся пальцами за ее руки, пытаясь разжать хватку, но она лишь сжимала их сильнее.       У него больше не осталось сил. Пальцы судорожно дернулись в последний раз. Сила уходила, и он чувствовал, как тьма медленно накрывает сознание.       Когда все вокруг заволокло серой пеленой, Кацу резко разжала руки и оттолкнула его. Он влетел лицом в пустую посуду — сущий пустяк по сравнению с тем, что снова мог дышать…       Он хрипло втягивал в себя драгоценный воздух и на мгновение забыл о существовании Кацу. Спиной ощущал, как она смотрит на него свысока, с полным равнодушием. Но раз ее не видно — значит, в этом мире пока не существует ничего, кроме возможности дышать. Может быть, в последний раз.       — Думаешь, я ничего не заметила? — строго спросила она.       Ответить он не мог. Горло нестерпимо болело. Да и желания не было. Кто она такая? Сбежала когда-то с каторги и прицепилась к сенсею? На Хоккайдо всегда хватало сброда. Это не женщина — это дьявол. Если и придется объясняться, то только перед сенсеем.       А может, Эмика обо всем догадалась раньше него и поэтому сбежала? Почему не предупредила? Как же тогда их клятва, данная в детстве? Они втроем пообещали всегда и во всем помогать друг другу…       Хотя… какое место в жизни занимают детские клятвы много лет спустя?       Примерно никакое.       

***

      Со стороны лестницы донеслись тихие, но отчетливые шаги. Хисао замер, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Судя по походке, это был Хогёку-сенсей — человек, от которого в этот момент зависело слишком многое. Он мысленно выдохнул, стараясь успокоить нервы. Все должно решится сейчас, и он обязан быть готов.       Дверь кабинета открылась, и в помещение вошел Хогёку-сенсей. Его лицо озаряла легкая улыбка. Хисао почувствовал, как внутри все постепенно успокаивается. Сенсей, похоже, был в хорошем настроении — возможно, после какого-то приятного события.       — Что за делегация в моем кабинете? — спросил он, закрывая за собой дверь. Его голос был мягким, но в нем звучала легкая насмешка. — Такеши, Хисао… Представлять вас уже не нужно, я полагаю?       Такеши, стоявший рядом, резко выпрямился и поклонился. Его лицо побледнело, губы поджаты в дрожащую линию. Хисао заметил, как он быстро заморгал, пытаясь сдержать слезы.       — Господин! — начал Такеши, его голос стал выше от волнения. — Сегодня пришла телеграмма… Моя жена… Она родила этой ночью… Мальчик! Здоровенький!       Сенсей замер, его лицо мгновенно стало серьезным. Он внимательно посмотрел на Такеши, а затем перевел взгляд на Хисао. В его глазах мелькнули тревога и радость.       — А жена? Что с ней? — спросил он напряженно.       Такеши судорожно сглотнул, пытаясь справиться с эмоциями:       — Она в порядке, господин. Пишут, что роды прошли хорошо. Мальчик и мать — оба здоровы.       На глазах Такеши выступили слезы, и он не смог их сдержать. Лицо его исказилось от облегчения и счастья. Хисао почувствовал, как сердце сжалось — от радости за человека, которого он почти не знал.       Сенсей подошел ближе и положил руку Такеши на плечо:       — Поздравляю, — сказал он мягко. — Это замечательная новость.       Такеши кивнул, не в силах произнести ни слова. Хисао заметил, как дрогнули его плечи, и понял, как сильно тот борется с чувствами.       — Я рад, — добавил Хогёку-сенсей, его голос был теплым и искренним. — Это важный день для твоей семьи. Хоть я без тебя как без рук, придется временно смириться. Поезжай скорее домой — сейчас ты должен быть там!       Хисао больше не слушал. Они обсуждали текущие дела, которые его не касались. Он прокручивал в голове нужные слова, готовил фразы, которые должен будет сказать. Вина плескалась под горлом, но он не мог поступить иначе. Чувствовал себя после всего последним дерьмом. Сенсей наставлял его, делился мыслями о будущем страны, был для него маяком среди хаоса. И чем отплатил ему Хисао?       — Ну что ты отмалчиваешься? — спросил сенсей, и его глаза сверкнули, словно проникая в самую глубину мыслей. — Есть что-то важное для меня? Как продвигается статья?       Сердце Хисао пропустило удар. Он открыл рот, но слова застряли в горле. Сенсей ждал — и это ожидание было невыносимым. Наконец, собравшись с духом, он тихо проговорил, благодарный, что тот сам подсказал, с чего начать:       — Да… Важное… — голос дрогнул, но он продолжил, стараясь скрыть волнение. — Я…       Сенсей прищурился — его взгляд стал острым, как лезвие ножа. Хисао ощутил, как внутри нарастает тревога. Он знал: нужно рассказать все, как было, ничего не утаивая.       — Я отпустил Горо, — тихо, но твердо произнес он, словно бросая вызов самой судьбе.       Тишина опустилась на комнату, как тяжелый занавес. Сенсей, не отводя пронзительного взгляда, медленно откинулся в кресле. В этом движении чувствовались и недоумение, и раздражение — казалось, будто он сам только что пережил нечто ужасное.       — Зачем? — спросил он обыденным тоном, как если бы речь шла о том, куда поставить чашку чая или как сложить тренировочный меч. Голос звучал спокойно, но Хисао чувствовал, что за этой маской скрывается бушующий океан.       — Потому что я больше не мог смотреть, как он мучается! — выкрикнул Хисао, голос дрожал от гнева и отчаяния. — Как с каждым днем он терял человеческий облик! Что бы он ни совершил — так нельзя с ним поступать. Это неправильно. Это жестоко. Это… бесчеловечно!       — Вот как, значит? — холодно хмыкнул. — Неправильно, говоришь? — Его лицо исказила гримаса презрения. Сенсей резко поднялся с места, выпрямился во весь рост — фигура казалась огромной. Он строго спросил, сверля Хисао взглядом: — А что тогда, по-твоему, правильно?       Уперся обоими кулаками в стол — на кистях рук вздулись вены. Несмотря на расстояние между ними, он будто навис над Хисао, готовый раздавить его одним взглядом. Голос стал низким, вибрирующим:       — Не думал, что тот, кого ты спас, может вернуться за местью? — Слова сенсея звучали как удар хлыста, рассекая тишину комнаты.       Хисао молчал. Было страшно видеть сенсея таким, но он из последних сил сохранял невозмутимость — ровный взгляд, застывшее лицо.       — Или ты считаешь, что он не заслужил наказания? — продолжил тот еще жестче. Он обошел стол, приблизился вплотную. На мгновение Хисао показалось, что сейчас сенсей вытащит револьвер из-под пиджака и выстрелит ему прямо в лицо.       Атмосфера в комнате накалилась до предела, каждый вдох словно резал грудь.       — Помни: за каждый поступок приходится платить. Раз уж ты взял на себя ответственность — надеюсь, понимаешь, во что ввязываешься, — прошипел сенсей, едва сдерживая гнев. Он отошёл к окну, достал портсигар и закурил, стараясь успокоить нервы.       — Я не мог есть и спать, зная, что он сидит там, связанный, — выдохнул Хисао, его голос дрожал от волнения.       — Пожалел его, — сенсей выпустил клуб дыма. Быстро провел языком по сжатым губам, слизывая табачную горечь. — А ты уверен, что он пожалеет тебя… или Эмику, когда встретит?       Хисао молчал. В словах сенсея была логика, но он знал: Горо бы так не поступил.       — Молчишь? — переспросил тот, голос стал ледяным. — Всё понятно с тобой. Надо было сразу разделаться с ним. Но что-то меня остановило… Хотя я и без того пролил немало крови. Только в одном Киото…       По спине Хисао пробежал холодок. Он знал — сенсей не шутит и вполне мог бы претворить свою угрозу в жизнь, однако по какой-то случайности не стал этого делать.       — Вы бы так не поступили, — тихо возразил он. Просто не мог представить, что сенсей способен на это.       — Как знать… — неопределенно пробормотал тот и вдавил окурок в пепельницу. — Ладно, пора приниматься за следующее дело. Собирайся — едем.       — Куда? — удивился Хисао. Настроение сенсея сменилось слишком резко. Хоть и было страшно, но делать нечего — он пошёл следом.       У выхода из дома их встретила Кацу. Поклонившись, пригласила к обеду. Хогёку коротко отказал и потянул Хисао за собой.       

***

      Дорога к небольшому поселению в предместье Отару заняла оставшиеся полдня. До встречи с Хогёку Хисао никогда не проводил столько времени в седле — да и в целом не особо умел ездить верхом. Во время коротких привалов, наверняка сделанных ради отдыха лошадей, сенсей рассказывал о своем помощнике — Амано Такеши.       Тот и вправду был немного старше Хисао. Родом из беднейшей в стране префектуры Симанэ, что на побережье Японского моря. В пятнадцать лет сбежал из дома, пытаясь догнать отца, ушедшего на войну Сэйнан. Несмотря на возраст, отличился в бою при замке Кумамото, даже получил ранение. По окончании войны был произведен в чин, награжден знаком отличия и зачислен в резерв. Через год поступил в административно-военную школу в Токио, окончил ее с отличием. Совсем недавно уволился из армии и был переведён в Министерство внутренних дел в качестве писаря-ассистента. Так он оказался на Хоккайдо. Позже ушел со службы и поступил к сенсею.       — Не устал? — спросил сенсей, как только ступил на землю.       Хисао иронично усмехнулся про себя, но не стал признаваться. Понимал, что они вполне могли добраться морем и даже сэкономить время, однако перечить не решился. Не в его положении.       За поселением в сгущающихся сумерках виднелись обширные виноградники. В дороге сенсей рассказывал, как приобрел эту землю и, по совету иностранцев, решил вложиться в виноградарство. По его словам, дело медленно, но шло на лад.       Хисао шел позади, к рядам лоз. Ноги ныли после долгой поездки, но он не хотел показывать слабость, особенно глядя на сенсея, державшегося в седле, будто в родной стихии.       — Эти были посажены два года назад, — сказал тот, остановившись у ряда, где тонкие лозы тянулись к небу, украшенные редкими гроздьями. — Сорт привезли из Яманаси, а туда он пришел из Франции. Трудно приживался, но теперь идет.       Хисао нагнулся, провёл пальцами по коре, потрогал листья — живые, сочные, напитанные дождевой влагой. Между ними висели редкие кисти с мелкими зелеными ягодами. Ему даже захотелось попробовать — он никогда не ел винных ягод, даже неспелых.       — А что местные? — спросил наконец. — Не смотрят косо?       — Сначала смеялись. Потом приходили учиться. Теперь у каждого второго есть своя лоза. Говорят, виноград — капризный, но благодарный. Как и здешняя земля: холодная, но честная.       Слева тянулись склоны, покрытые тонким туманом. Ряды лоз поднимались вверх, растворяясь в молочной дымке. В воздухе пахло влажной землей, древесной золой и морем.       Хогёку шел дальше уверенно, как человек, вложивший в каждый ряд частицу себя. И вдруг Хисао подумал: в нём нет ни аристократического презрения к труду, ни горечи изгнанника. Только упорство. Тот редкий тип японца новой эпохи — бывший самурай, оставивший меч, но не утративший характера.       — Господин Найто, господин Найто, вы приехали! — донеслось издалека.       Сенсей услышал и обернулся. Навстречу спешили несколько человек в странных хакама — точнее, странного цвета. Оранжево-охряного.       Можно было бы не обратить внимания и продолжить мысленно составлять заметки для будущей статьи, но такое трудно упустить.       Пока слуги отчитывались перед сенсеем, Хисао не сводил с них глаз. Одежду такого цвета носили арестанты — те самые, кто в прошлом десятилетии возводил тюрьмы на Хоккайдо.       «Неужели он использует их труд на своих землях?» — с ужасом подумал Хисао.       Они медленно направились к дому за деревьями, растущими перед виноградником. В голове Хисао роились тревожные догадки.       Кто он? Почему находится здесь? Почему эти люди носят форму, которая кричит о позоре и бесправии? Хисао чувствовал, как в груди поднимается волна гнева и бессильной ярости. Он не мог просто стоять и смотреть, как кто-то использует труд этих несчастных, словно они не люди, а рабы.       Он так глубоко ушел в свои мысли, что не заметил, как слуги откланялись и поспешили вернуться к делам. Сенсей участливо спросил:       — С тобой все в порядке?       — Вы используете труд заключенных? — процедил Хисао, стараясь вложить в эти слова все свое отношение к происходящему.       — Использую, — спокойно ответил тот. — Ты что-то имеешь против?       — Разве можно так поступать?       Вместо ответа сенсей беззвучно усмехнулся и закурил. Хисао не унимался:       — Как можно эксплуатировать людей, которые и так лишены свободы? Это же бесчеловечно!       — Бесчеловечно? — переспросил он, будто пробуя это слово на вкус. — А разве человечно, когда те же люди добывают уголь или камень, строят дороги, мосты, здания, не имея теплой одежды зимой и нормального питания? Знаешь ли ты, как долго человек может прожить в таких условиях?       Хисао замолчал. И правда — почти всё, что было построено на Хоккайдо за последние годы, делалось руками заключенных. Он знал об этом с детства, но увидеть этих людей у сенсея — это было другое. Почему-то он считал его не таким…       — Без теплой одежды и еды заключенные редко живут дольше двух месяцев, — глухо добавил тот. — А здесь они работают, как если бы они были крестьянами. У них есть теплое жилье, питание и одежда. Насколько мне известно, многие остаются после и продолжают возделывать земли. И не думай, будто у меня тут головорезы. Таких никто бы не отпустил под мое честное слово. — Он на мгновение замолчал, а потом продолжил с грустью: — Без Амано-куна мне тяжело. Разрываться между делами в Отару и здесь непросто. — Затем обернулся к Хисао, прищурился: — Но ты слишком впечатлителен. Работа Амано тебе не по плечу.       — Простите… Я не хотел подвести вас, — пробормотал Хисао. Сейчас он больше всего хотел загладить свою вину перед сенсеем за то, что отпустил Горо. — Может, если вы введете меня в курс дела, я…       Сенсей вроде бы слушал, но уже направлялся куда-то в сторону от виноградников. Хисао, не зная, что делать, поспешил за ним почти бегом.       Постепенно перед ними открылся вид на море. Солнце уже почти скрылось за горизонтом, оставляя за собой полосы оранжевых переливов. Сумерки быстро опускались на землю.       Наконец сенсей остановился и обернулся. Хисао догнал его, глядя вопросительно. Во взгляде сенсея мелькнула эмоция, которую он не сумел распознать. И снова внутри поднялось беспокойство. А что, если сенсей настолько влиятелен, что способен легко избавиться от него за сегодняшнюю оплошность?       Хогёку молча закурил, переводя взгляд с виноградников, оставшихся позади, на море — и затем на Хисао.       — Работу просишь?       Он кивнул, не говоря ни слова.       — Я же говорил: место Амано не для тебя. Вы слишком разные.       — Но…       — Твоя задача — все это описать, — Хогёку обвёл рукой виноградники и морской горизонт. — Запиши, что видишь и чувствуешь. Красоту природы, труд, сомнения. Свои мысли. Эмоции.       Хисао посмотрел на него — и понял: это не просто поручение. Это было испытание, которое определит его будущее. Сенсей хотел не описания виноградников. Он хотел, чтобы Хисао нашел свой голос.