27. Одна иена на троих

      Несмотря на сводки метеобюро из газет, день выдался невыносимо жарким. Сейчас бы отдыхать у горной реки или подняться к снежнику… В этот день Токио был не похож сам на себя: вместо привычного летнего разъезда в загородные усадьбы разношерстная толпа стекалась к трибунам ипподрома в парке Уэно. Здесь были чиновники в строгих сюртуках, торговцы в серых хаори, дамы с высокими прическами и в кимоно с вычурными, объемными оби — все ради того, чтобы сделать ставку в финальном забеге летнего сезона скачек.       «В западных платьях никто не выходит дальше своей усадьбы, — разочарованно подумала Эмика, скользя взглядом по трибунам. — Сколько бы нас не заставляли носить их наряды, но в кимоно или хакама намного удобнее».       Она критически оглядела на себе новую юкату бежевого цвета с крупными белыми орхидеями. Айто подарил ей этот отрез тонкой конопляной ткани сразу после возвращения из Никко, будто хотел извиниться за поспешный отъезд. Пожалуй, ей нравилось, как она сшила эту юкату — шитьем они с Сацуки занимались часто.       Вспомнила, как пытались перекроить розовое платье из тафты. Его привез отец Сацуки из Европы, и они долго дивились, насколько объемны фигуры у западных женщин. На платье была утяжка в области груди и живота, но даже затянув ее до предела, широкий вырез болтался где-то у пупка. Все это требовало переделки. Насколько удачно справилась Сацуки, Эмика пока не знала. Поспешный, почти ничем не оправданный отъезд из Никко до сих пор вызывал раздражение.       «Может, Айто не нравится, что я дружу с Сацуки? Мы слишком разные, даже если и находим общий язык… — размышляла она. — Или он считает, что я с ней только ради привилегий»?       Впервые она увидела Сацуки, когда пришла преподавать французский язык в поместье баронов Омура в столице. Тогда нищета и желание остаться в Токио подтолкнули её на этот отчаянный шаг. Кто бы мог подумать, что она встретит её на занятиях?       Смотря на Сацуки, Эмике становилось любопытно: какой могла бы быть её жизнь, если бы родители были живы. А Сацуки, по собственным словам, общаясь с Эмикой, чувствовала себя свободной от семейных и социальных пут. С ней она могла быть собой — не дочерью барона, обременённой обязательствами, а просто собой.       «Может, Айто был прав, настояв на отъезде. Как бы хорошо ни было в Никко, не стоит навязываться…» — пришла она к выводу.       Эмика почувствовала, как невзначай или намеренно коснулась ладони Айто. Он крепче сжал ее руку и повел за собой в толпу.       Странное наваждение, посетившее её в купальнях, давно рассеялось. Теперь она просто анализировала свои ощущения, примеряя их к возможным ситуациям. Сердце начинало биться чаще, когда она представляла его ладони на себе, как тогда, в купальнях. В воображении эти прикосновения проникали под кожу, вызывая волну тепла и волнения.       Но что она чувствовала на самом деле, когда прикасалась к нему? Физически — то же, как если бы она коснулась своей руки, Сацуки или Хисао. Тепло, нежность, но не больше. Образы из прочитанного романа все еще вызывали смущение и стыд.       Она не могла понять, почему её чувства так противоречивы. Пыталась разобраться в себе, но всякий раз наталкивалась на стену сомнений и неопределённости.       И все же… Стоило ей встретиться с Айто взглядом — и в груди рождалось нечто неуловимое. Его улыбка заставляла улыбнуться в ответ.       Они заняли места на смотровой площадке напротив трибун для знати. Вокруг стоял непрерывный гул голосов. На поле в центре ипподрома желтела вытоптанная трава. Лошади были на старте — казалось, еще немного, и прозвучит выстрел, возвестивший начало бешеной скачки.       — Смотри направо, — прокричал Хисао, стараясь перекричать шум толпы. — Видишь вон того, с золочеными галунами? Это Снег — он выиграл забег в Саппоро и теперь считается самым быстрым на всем Хоккайдо. Сенсей говорил, когда родился этот жеребенок, сразу встал на ноги, а снега тогда было самые колени. Потому и считают, ноги у него белые от снега.       — Ты предлагаешь поставить на него? — переспросила Эмика.       — Сегодня твой праздник, ты и выбирай, — ответил Айто. — Мне вот приглянулся пегий под номером пять, его ведет жокей из Кагосимы. В «Майничи» писали, он выиграл все забеги в прошлом месяце.       — Я хочу выиграть.       — Тут все присутствующие хотят выиграть, — рассмеялся Хисао.       — Нет, Хисао, ты не понимаешь, насколько это важно для меня сегодня.       Сегодня ее зачислили на курс акушерства в медицинском училище. Она получила высший балл, как когда-то Айто, поступая в университет. Но когда она предъявила документ о завершении курсов при протестантской миссии, ей отказали.       Клерк с тонкими усами и желтоватым лицом выразил недоумение: зачем ей поступать на курс, если она уже знакома с программой? Эмика не успела возразить — Айто вступил в разговор.       Он объяснил, что она хочет пойти именно на акушерские курсы и показывает документ об окончании сестринских. Добавил, что для девушки нет дела благороднее, чем помогать другим женщинам — ведь мужчинам часто трудно установить контакт с пациентками, а женщинам это легче дается.       Клерк поинтересовался, врач ли Айто? Он утвердительно кивнул, слегка приукрасив свои заслуг, и незаметно сжал ладонь Эмики, давая понять, что не стоит вмешиваться.       Теперь у нее появился шанс стать самостоятельной и не зависеть от замужества. После разговора с сенсеем в Хакодатэ она многое переосмыслила — настолько, что порой не хотела даже думать об этом.       Потому что было страшно. Если она сегодня выиграет — все пойдет по ее плану.       — Пусть будет Пламя Ямато, — выбрала Эмика. — Что-то в нем есть… Смотри, какой он рыжий!       — Это новичок на столичном ипподроме, раньше нигде замечен не был. Я бы на твоем месте подумал дважды, — предостерег ее Хисао.       — Ты рассуждаешь как заядлый игрок, — заметил Айто, записывая пожелания друзей. Сейчас он пойдет в кассу и оформит ставки. — Признавайся, у сенсея научился?       — Джентльмен обязан делать ставки хотя бы раз в месяц, — произнес тот с чувством собственного превосходства.       — Ты неисправим! — усмехнулся Айто. — Предлагаю ставить по минимуму — не больше одной иены на всех.       — Надо уметь проигрывать красиво, не бойся ставить больше.       — Чтобы проигрывать, нужно еще и уметь зарабатывать. А ты после Хоккайдо без дела месяц сидишь! — отрезал Айто.       — Я жду назначения, и ты об этом прекрасно знаешь!       — А не пробовал добиться чего-то без протекции? Говорят, получается. Главное — делать, а не рассуждать, — с усмешкой бросил Айто.       — Прекратите оба! — шикнула Эмика. — Не забывайте, где находитесь!       С тех пор как друзья вернулись из поездок, они спорили по несколько раз в день. Стоило одному высказаться — второй обязательно принимал противоположную сторону. Поводов было предостаточно: газовое освещение на улице, мода для женщин, политические партии, даже прогноз погоды. Никто из них не хотел уступать, будто это был не спор, а борьба.       После ее замечания они умолкли, но продолжали обмениваться многозначительными взглядами.       

***

      Гонка началась — толпа загудела. Лошади рванули вперёд с такой силой, что земля задрожала. Айто почувствовал, как Эмика вцепилась в его рукав — не от страха, а от возбуждения. Она закусила губу, глаза сияли азартом.       — Смотри! Моя вперёд пошла! — радостно воскликнула она.       — Давай, Пламя Ямато! — прошептал Айто.       — Снег, не стой на месте! Ну что же ты?!       Снег встал на старте как вкопанный. Ни выстрел, ни окрики жокея — ничто не могло сдвинуть его с места. Может, испугался ревущей толпы, а может, долгая перевозка подорвала силы…       Когда остальные лошади были уже на полпути к финишу, Снег наконец понял, чего от него ждут жокей и те, кто поставил на него.       Скачки длились меньше минуты, но показались вечностью. И вот — почти финиш! Пламя Ямато, шедший шестым, обогнал пятый номер и вышел на третье место. Эмика взволнованно прикрыла рот ладонью. Победит или нет?       Снег стремительно ворвался в ряд лидеров и в мгновение ока пересек финишную черту. Трибуны взорвались криками — стало так шумно, что впору было заткнуть уши.       Кто бы мог подумать, что степенные господа и манерные дамы окажутся столь бурными в выражении эмоций? Некоторые, пожалуй, распрощались со ставками куда большими, чем одна иена на троих.       Айто обвел взглядом противоположную трибуну — и заметил знакомую фигуру. Там сидел Уджи с отцом и Сацуки. Девушка что-то радостно выкрикивала и подпрыгивала на месте от переполняющих эмоций, мужчины вели себя сдержанно, словно все происходящее их не касалось.       «Показалось или заметил? — с тревогой подумал Айто. — Да нет, в такой суматохе вряд ли. Тем более мы стоим за решеткой», — успокоил он себя.       — Я же говорил! — торжествовал Хисао, размахивая выигранными купюрами. — Сегодня удача на стороне рискующих. Пойду еще поставлю!       Айто рассмеялся от его азарта. Обернулся к Эмике — не сильно ли расстроилась?       — Знаешь… может, не так уж важно, что мы не выиграли?       Она посмотрела на него искоса и с легким упреком проговорила, будто он не уловил главного:       — Я загадала желание. Мне нужно было обязательно выиграть.       — Не опасно ли полагаться на случай? — спросил он. Вспомнился Уджи и его мировоззрение. Неужели Эмика думает так же? — Чтобы желание сбылось, нужно приложить усилия. Если оно действительно важно. А если нет — не стоит и расстраиваться по пустякам.       — Это был не пустяк.       — Тогда действуй! — Он схватил ее за ладони и поднял на уровень груди, словно хотел показать нечто важное, что она сама упустила. — У тебя есть силы и возможности. Пробивайся к желаемому!       Казалось, она не ожидала такого напора. Обожгла его взглядом, но рук не отдернула. Напротив — сжала его пальцы изо всех сил и спросила:       — А если бы ты поставил на заезд свою карьеру?       — Это невозможно. И нелогично, — ответил он, сдерживая вспыхнувшее возмущение. Да как она вообще до такого додумалась?! — Потому что в жизни я сам — как та лошадь. И только от меня зависит, добегу ли до финиша первым… или останусь позади.       — Я никогда не сомневалась в тебе, — она ослабила хватку и нежно провела подушечками больших пальцев по его рукам.       — И в себе не сомневайся, — он аккуратно освободился из ее рук и повернулся к полю. — Если что-то не получится — я помогу. А гадать по забегу, как сложится судьба… это всего лишь суеверие.       «Не уподобляйся таким, как Уджи», — мысленно добавил он.       Вскоре вернулся Хисао. Сделал жадный глоток пива из запотевшей бутылки с большой звездой на этикетке. Потом спохватился, достал из кармана еще одну, ловко открыл металлическую крышечку и протянул Айто.       — Прости, Эмика. Для девушек ничего не осталось — все раскупили.       — Даже глотка воды? — удивился Айто. — Вот ты какой внимательный, — усмехнулся и передал бутылку Эмике. — Пей, сколько хочешь.       — Я все поставил на Пламя Ямато — на лимонад не хватило, — поспешил оправдаться Хисао. Он продолжал что-то говорить, но толпа вновь взревела, возвещая окончание следующего забега.       Айто хотел ответить колкостью, но кто-то коснулся его плеча. Он обернулся — перед ним стоял худой невысокий мужчина в поношенном костюме западного покроя. Молча протянул конверт.       — От господина Омура, — коротко сказал он и тут же исчез в толпе.       Услышав знакомую фамилию, Айто почувствовал, как по спине пробежал холодок. Пожалуй, никакие прохладительные напитки ему больше были не нужны. Пора уходить.       

***

      После посещения святилища на горе Нантай Уджи заговорил. Начал с расспросов — кем же все-таки ему приходится Эмика. Айто ответил ему то же, что и всем остальным: они сироты, воспитывались в приюте, но судьба оказалась к ним благосклонна. Нашлись люди, которым их жизни были небезразличными — они дали им хорошее образование и помогли перебраться в Токио. Это было немалой удачей, учитывая, какая участь обычно ждет детей в их положении.       — Мы еще тогда поклялись, что не оставим друг друга в беде. Надеюсь, так будет и впредь.       — Но Эмика тебе не кровная сестра?       — Да, это так. Но, поверьте, она мне ближе, чем если бы я знал о существовании своей родной сестры.       Уджи пропустил Айто вперед, затем остановился у выступающего камня и, глядя на него сверху вниз, произнес:       — Хорошая девушка. Не ожидал, что она сумеет сдружиться с Сацуки. Темперамент моей сестры выдерживают немногие. Я даже рад, что Сацуки нашла себе компаньонку, — неожиданно похвалил он и, помолчав, продолжил, чуть меняя интонацию: — Думаю, я смог бы оказать ей некоторое содействие.       Айто на миг сбился с шага. Оглянулся, прищурившись:       — Простите, что? — показалось, что ослышался, и повторил последнее, сказанное им слово, будто исследуя его: — Содействие? В чем?       — Не делай вид, будто не понял, — ответил Уджи. — Она могла бы стать моей наложницей, наслаждаясь всеми благами этой жизни: безопасностью, комфортом, уважением, деньгами.       Его слова эхом прокатились между деревьями. Айто остановился. Он внимательно посмотрел на Уджи, словно оценивая: в своем ли он уме?       — Это исключено, — отрезал он сухо, чувствуя, как внутри закипает ярость. Все настроение от прогулки испарилось, как эфир.       Уджи продолжил спуск, будто не заметил его реакции.       — Подумай о моем предложении в более широком смысле. По тебе видно, что не глуп. Ты ведь на медицинском учишься, верно? Вряд ли учеба и жизнь даются легко. А с ее положением она могла бы помогать и тебе.       Айто зашагал вниз, делая вид, будто не услышал сказанное, но спустя несколько шагов обернулся.       — Будь я другим человеком, возможно, благодарил бы вас за столь «щедрое» предложение, — процедил он. — Но судьба Эмики — только в ее руках. Никто не вправе распоряжаться ею, как вещью. У нее есть свои цели в жизни, и я верю, что она добьется своего.       — Поверь, без мужской поддержки женщина не добьется ровным счетом ничего, — мягко, но настойчиво возразил Уджи. — У вас нет ни родителей, ни спонсоров. Ты едва ли сможешь вынести на плечах еще и ее.       — Держу уже много лет — и знаете, мне совсем не сложно.       — Повторяй это почаще. Особенно по утрам перед зеркалом, если оно у тебя есть. При мне она жила бы как богиня. И могла бы помогать тебе. Вы же клялись поддерживать друг друга?       — Насколько мне известно из практики, содержанки, — он сделал паузу, а перед внутренним взором возник образ Хитоми, — редко бывают счастливы. Они чаще болеют и умирают раньше. Живут в ожидании своего господина, рожают ему детей, но не приближаются к статусу жены ни на йоту. Их дети остаются вне закона, а сами они в старости влачат жалкое существование — если доживают до нее. Такие женщины редко живут дольше сорока лет. Я это знаю. Вы такого счастья хотите для нее?       — Слишком много вам дали прав, — прошипел Уджи, нервно сжимая кулаки. Его короткие усы затопорщились от гнева. — Позволили называться людьми, получать образование, работать… А по сути, вы всё те же безродные, как бы вас ни называло правительство. У нас на факультете тоже были такие, как ты. Но им запрещали проявлять ум при нас, дворянах. Если бы кто-то из них получил отметку выше тройки — «веселая» жизнь была бы им обеспечена до конца дней.       — Хорошо, что я не юрист, — криво поморщился Айто. — Если бы вас лечил такой врач-недоучка, вы бы долго не протянули… Особенно во время эпидемии, когда холера не щадит никого. Да, может быть, дворянин умирает на мягкой перине, а простолюдин — на циновке, но перед смертью все равны.       — Не тешь себя иллюзиями, будто тебе доверят лечить дворян. Чтобы заслужить это, мало прилежной учебы или блестящей практики. Нужна благородная кровь, фамилия, понимаешь? Такому, как ты, — не дальше сельской больницы где-нибудь на Хоккайдо, откуда ты и родом. Будешь лечить дикарей-айнов и переселенцев. Тех, кого не жалко.       — То есть вам совсем не жаль, если умрет крестьянин, возделывающий землю?       — А почему я должен жалеть? Люди всегда умирали — тем более простые.       — Если жизнь крестьянина или солдата ничего не стоит, то кто будет обеспечивать тыл Великой Японской империи? Поэтому медицина должна быть одинаково хороша и в столичной больнице, и в уездной. Смею надеяться, что и юристы должны быть достаточно способными, чтобы суметь защитить простого человека.       Очень хотелось добавить: «От произвола таких, как вы», — но он вовремя остановил себя. С этим человеком было опасно ссориться, и тем более нельзя было грубить. Система сословий существует не просто так — простому человеку с баронами явно не по пути. Лучше держаться подальше. Они другие.       Такие, как Уджи или его сестра, с рождения получали все в готовом виде и совершенно не знали отказа. Понимал ли он, насколько оскорбительное предложение только что сделал?       Отдать Эмику в наложницы…       Только через его труп.       А ведь они были одни, посреди опасной тропы. Всего один толчок в спину — и всё. И он оказался бы в незавидном положении.       — Ты слишком наивен. Или, может, я ошибся — и вдобавок ты еще и глуп. Хотя что можно ожидать от простолюдина? — процедил Уджи, будто сплюнул слова, поджал губы в тонкую линию и обогнал его на узкой тропе.       Айто на секунду представил, как Уджи оступается и летит в пропасть, унося с собой все свои грязные притязания на Эмику. Даже мечтать об этом было запрещено.       Наложницей… черт возьми.       С каждым шагом исчезала иллюзия того, что в доме Омура не чувствовалась разница в их положениях. Чувствовалась — и еще как! Кажется, только теперь он понял состояние Фумии, когда под личиной спокойствия была объявлена война. Но если бы только против него лично… Эта схватка была за Эмику — за ее право просто существовать в этом мире.       Может, он и в самом деле глупец, если позволил Эмике дружить с Сацуки, с самого начала зная, что они никогда не будут равны? Что она искала в этом общении?       Спуск становился круче. Ветер стих, и на тропу начал опускаться туман. Она извивалась змеей вдоль обрыва, поросшего редким кустарником и усеянного каменистыми уступами.       Айто шел сзади, молча, все еще переваривая сказанное. В груди клокотало, но лицо оставалось каменным. Уджи шагал впереди с прямой спиной, словно разговор его не задел.       Вдруг его нога задела осыпь. Под тяжестью тела камни покатились вниз, он потерял равновесие, попытался удержаться, но сандалии заскользили — и он начал падать, увлекая за собой пыль и камни.       — Уджи!       Айто бросился вперед, не раздумывая. Все тело работало быстрее мыслей. Сильный рывок — и он ухватил его за предплечье в тот самый миг, когда Уджи уже наполовину свисал над обрывом, цепляясь другой рукой за край осыпающегося склона.       Еще один рывок — и Айто упал на бок, но не выпустил хватку. Невысокие гэта продолжали скользить вниз, с каждым движением все медленнее, пока не уперлись в выступающий корень. Деревянная подошва предательски хрустнула — и остановилась.       Уджи тяжело дышал, глаза были широко распахнуты. На лице — не страх, а шок, как у человека, которого собственная смерть застала врасплох.       — Пусти, — прохрипел он гордо, почти с ненавистью. — Дальше я сам.       — Держись лучше!       Он попытался поставить ногу, но крупные камни успели покрыться влагой тумана и стали скользкими. Айто собрал всю силу в теле и потянул вверх — будто поднимал не только Уджи, но и свою ярость, обиду, ненависть, которые нужно было превратить в силу, в движение, в жизнь. Уджи оказался невероятно тяжелым, несмотря на одинаковую комплекцию.       — Еще чуть-чуть! — прохрипел он.       С последним усилием Айто вытянул его на склон. Уджи тяжело рухнул на землю, вцепившись обеими руками в камень. Несколько секунд оба лежали, не в силах ни сказать, ни пошевелиться.       Айто первым поднялся, вытер грязь с ладоней, отряхнул одежду. Тонкая темно-синяя юката была протерта на боку. Один гэта исчез, второй треснул. Он снял его с ноги и швырнул как можно дальше в обрыв. В крови все еще бушевало напряжение.       Уджи молча смотрел в сторону, лицо его побелело. Он сглотнул, и впервые голос его дрогнул:       — Зачем ты это сделал? Ты же мог… — сказал он тихо, почти беззвучно. — Мог не спасать меня.       Айто не обернулся.       — Всю жизнь я считал, что доброта и самопожертвование — это маска, за которой прячется все что угодно, — голос Уджи звучал глухо, как у человека, говорящего о болезни. — Но когда ты потянулся ко мне… я впервые подумал, что мог ошибаться. Даже не знаю, что сказать…       — И не нужно. Если понял — начни жить иначе.       Они снова шли молча. Но теперь тишина не давила, не резала, не кололась. Она стала другой. Спокойной. У подножия горы, на каменной террасе, где путники часто останавливались на отдых, Айто опустился на скамью. Почувствовал, как правая половина тела, которой он проехался по камням, начала неприятно пульсировать и жечь.       Уджи сел рядом, но ничего не сказал. Да и не нужно было.       

***

      От побега с ипподрома его останавливала одна мысль: Уджи, возможно, наблюдает за ними, как под микроскопом. Это значило — даже сейчас нужно сохранять лицо. Спрятавшись за спинами зрителей, он вскрыл конверт.       Внутри оказался лист бумаги с неуверенным почерком и две карточки. Он быстро просмотрел их: витиеватым латинским шрифтом были напечатаны фамилия Эмики и его, ниже — дата: 12 декабря 20 года Мэйдзи.       Айто неспешно прочитал письмо, стараясь уловить суть. Несмотря на кажущееся безобидным содержание, в груди зашевелилось неприятное предчувствие. Это послание могло стать удачным шансом — или наоборот, приговором. На первый взгляд — ничего особенного: Уджи решил отблагодарить его за случай на горной тропе. А он, как человек более низкого происхождения, был обязан отказаться от столь щедрого подарка.       Так бы и случилось, если бы не одна проблема: Сацуки с Эмикой тесно общались, и даже из Никко та продолжала слать открытки. Она наверняка будет интересоваться, почему он отказался.       На поле, между заездами, играл духовой оркестр. Публика рассеяно слушала. Кто-то подсчитывал выигрыш, кто-то чесал за ухом, прикидывая, на какую лошадь сделать следующую ставку.       Айто коснулся плеча Эмики и жестом подозвал ее к выходу с ипподрома. Она должна была все знать.