32. Найденыш

Часть вторая. Обугленное счастье

Осень 1888 года      

      За окном хлестал дождь. Холодный, осенний, он смывал все, оставляя после себя стерильную чистоту. В подобном ощущении стерильности Айто жил уже почти год. Ни чувств, ни желаний. Порой казалось, его хоть живьём режь — не проронит ни слова.       По идее, он должен был чувствовать себя оскорбленным, начать избегать Эмику, но на проявление каких-либо эмоций не хватало сил.       Когда пришлось вернуть ненужный праздничный подарок, Фумия был вне себя от гнева. Айто никогда не видел его таким разъяренным. Он и не подозревал, что в глубине души его друга таится столько переживаний. Фумия заочно осыпал Эмику оскорблениями, не понимая истинной причины ее отказа. Айто смотрел на него с тревогой и сочувствием. Он понимал, что тот чувствует, но не мог объяснить всех тонкостей.       Фумия кричал, что нужно надавить, заставить, что женщина вообще должна знать свое место.       Но предложение Фумии не было решением. Зачем держать птицу в клетке? Птица поет лишь на свободе.       Желтый кружок света от керосиновой лампы освещал письменный стол. В коридорах затихли шаги, в палатах погасили свет. Впереди ночная смена и заполнение протоколов оперативных вмешательств, проведенных доктором Хиросаки за день. Ассистировать ему было почетно.       Айто знал о костях почти все, видел сотни операций и вскоре мог бы выполнять их самостоятельно, от начала и до конца. Из всех тканей человеческого организма кость — самая твердая. Чтобы она поддалась, нужно приложить немалые усилия. Но когда уступит — ее можно вылечить, выровнять, спасти.       С внутренним стержнем все иначе. Нет инструмента, который доберется туда, где однажды что-то сломалось. Нет шины, чтобы зафиксировать, и шелка, чтобы зашить. На внутренний стержень не наложишь гипсовую повязку.       Айто занес ручку над бумагой и, немного поводив ею в воздухе, аккуратно вписал имя пациента. Молодой мужчина, почти его ровесник. Диагноз: туберкулезное воспаление голеностопного сустава с образованием холодного абсцесса. Айто остановился, закрыл глаза.       Чернила медленно впитывались в бумагу. Память унесла его в операционную. Доктор Хиросаки сделал надрез — ровный, четкий. Наблюдать за ним было все равно что смотреть спектакль, в котором заранее знаешь содержание следующего акта.       Из звуков — голос доктора, негромкий, уверенный, и стук инструментов о металлический поднос.       Айто продолжил заполнять протокол, с сожалением думая, что нельзя сопроводить его графическими изображениями. Операция по вскрытию и дренированию холодного абсцесса с частичной резекцией пораженной ткани прошла блестяще. Любое поражение можно иссечь. Проблему — решить.       В начале года он думал так же. Если Эмика боится прошлого, значит, надо найти, в чем ее проблема и устранить. Принести голову врага.       

***

      На балу в Рокумейкане она танцевала с человеком, который, по ее словам, знал ее отца. Айто связался с Уджи, чтобы попросить устроить встречу с этим господином. Уджи, к удивлению, согласился, но ничего не обещал: министр связи — человек занятой, его время расписано на месяцы вперед.       Чтобы не терять времени, Айто обратился в русское посольство в Токио. Там еще должны были остаться люди, работавшие до переезда из Хакодатэ. Ему посоветовали поговорить с епископом Николаем — тем самым, что прожил в Хакодатэ почти десять лет, а затем переехал в Токио вместе с посольством. Вероятно, он знал многое о событиях двадцатилетней давности.       Однако, придя в русскую духовную миссию, Айто узнал, что епископ в отъезде и вернется в Токио только через три недели.       Ожидание было непозволительной роскошью. Он написал сенсею письмо, но передумал отправлять: такие вопросы следует задавать только с глазу на глаз. И начал собираться на Хоккайдо.       Айто расспросил Хисао о сенсее, и тот без утайки рассказал, что он живет в Отару, в хорошем районе, а дом у него — как у иностранного посла, заметен почти с другого конца города. Дал точный адрес и упомянул виноградники в предместье.       Настоящую цель поездки Айто никому не открыл. Хисао он сказал, что едет узнать хоть что-то о себе. Эмику они решили не тревожить: ей передали, что он едет отдыхать на каникулы. Только профессору Бейму затея Айто сразу не понравилась. Он уже давно заметил, что в этом году тот стал рассеянным, допускал ошибки, которых раньше не было, и все меньше уделял внимания учебе. Пришлось пообещать: как только вернется — сразу войдет в прежний ритм.       И в самом деле: он узнает у сенсея, кто или что угрожает Эмике, и устранит причину ее страха. Тогда она сможет согласиться на его предложение. Но строить воздушные замки он не привык — прежде нужно выполнить задуманное. Это было нужно не столько ему, сколько ей.       После того как Эмика отказалась, он не раз видел и слышал, как она по ночам плачет, думая, что он спит. Ему приходилось вставать, поить ее успокоительными каплями, помогать заснуть.       Эмике было легче — она умела плакать. Как бы тяжело ни было Айто, его глаза оставались сухими.       В этом году навигация в проливе Цугару началась на две недели раньше. Одним из первых рейсов Айто прибыл в Отару.       Пока в Токио цвели деревья, на Хоккайдо дул холодный порывистый ветер. Вместо того чтобы, как остальные пассажиры, поднять воротник, Айто подставил лицо ветру. Да, он совсем отвык от севера.       Он еще раз перечитал адрес, написанный Хисао, и без труда нашел нужный дом. Тот действительно выделялся на фоне остальных. Предвкушая долгий разговор с сенсеем, Айто надеялся успеть на обратный рейс до Иокогамы.       Двери открыл молодой швейцар-японец и глубоко поклонился. Узнав, кого ищет Айто, с достоинством проводил его в дом.       Айто оказался в просторном холле. Навстречу ему уже спешила прислуга — японка, быстрая, но грациозная. Она исчезла в глубине дома, чтобы доложить хозяину о визите.       Через несколько мгновений появился немолодой, но энергичный иностранец в стильном клетчатом костюме. Водянисто-зеленые глаза скрывались за очками, которые он чуть поправил, прежде чем заговорить:       — У нас с вами назначена встреча? — спросил он по-французски. Его голос звучал уверенно и немного загадочно.       Айто едва заметно поморщился: он просил позвать хозяина, а не управляющего — кем бы ни был этот человек. Однако сдержался и ответил:       — Я ищу господина Найто Хогёку.       — Его здесь нет. И, возможно, никогда не было. Наверное, вы ошиблись адресом. Я купил этот дом три месяца назад у одного англичанина.       — Десять месяцев назад здесь точно жил Найто Хогёку, — в голосе Айто прозвучала растерянность, которую он пытался скрыть, но уже не мог.       — Может быть. Но, согласитесь, я не обязан знать всех прежних владельцев этого дома, — отозвался иностранец.       — Значит, и виноградники в предместье теперь принадлежат вам?       — Именно! — с заметной гордостью подтвердил он. — При всем стремлении к новой жизни японцы пока ещё не научились тонкостям виноделия.       Пришлось быстро раскланяться с новым владельцем дома и уже на следующий день поехать за город. Возможно, на винограднике остались люди, работавшие при Хогёку.       Но и там трудились те же французы, что и новый хозяин, а жители близлежащей деревни ничего путного о прежнем владельце не сказали.       В полицейском участке тоже не смогли помочь. Да, Хогёку жил по тому адресу, потом все продал и уехал. Куда и почему — неизвестно.       Лежа в гостиничном номере, Айто чувствовал, как прошлое ускользает от него, словно сопротивляясь любым попыткам приблизиться. Он искал ответы, но каждый шаг только отбрасывал его назад. До министра связи так просто не добраться, епископ — в отъезде, сенсей исчез бесследно. Прошлое защищало себя от вмешательства.       Впору было нанимать детектива или подавать объявление в газету о розыске господина Найто, но оставался еще один вариант: поехать в Саппоро и обратиться в Департамент сельского хозяйства с запросом о владельце виноградников возле Отару. Он не особо надеялся на результат, однако через два дня пришел ответ: да, был такой владелец, но в октябре прошлого года продал все имущество и новых участков на Хоккайдо не приобретал.       Такой исход был вполне возможен. Как и то, что Эмика могла отказаться от его предложения. Это тоже следовало учитывать.       Морской путь из Отару в Иокогаму пролегал через Хакодатэ. Пора было признать: поиски не увенчались успехом. Казалось бы, что может быть проще — приехать по адресу, встретиться и поговорить с нужным человеком? Но даже это оказалось невозможным.       Ответ был где-то рядом, едва уловимый, но стоило ему приблизиться — исчезал. Айто снова и снова спрашивал себя: что он упускает? Все происходившее выстраивалось в логичную цепочку, и в ней не было ни одной очевидной нестыковки.       Чтобы скоротать время до отплытия, он решил зайти в приют, где они трое выросли. Его никто не узнал. Вместо привычного «Сато, опять ты без дела бродишь?» — ему поклонились и вежливо спросили:       — Что привело господина сюда?       Айто воспользовался своим положением и стал расспрашивать о себе, Эмике и Хисао. Ответы были похожи на осколки прошлого, которые он собирал по крупицам.       О Хисао никто ничего не знал. В приютской метрике значилось лишь, что в июле 1866 года к порогу подбросили сверток с младенцем мужского пола.       Об Эмике рассказали то же, что и она сама, — только без тех кровавых подробностей, которые скрывала всю жизнь.       А то, что рассказали о нем самом, стало настоящим потрясением. Его принес в приют буддийский монах. Искал кормящую женщину, ведь вырастить новорожденного без этого было почти невозможно. Назвали и имя монаха — он до сих пор жил при храме. Поразительно, но никаких деталей не сообщили — просто направили к нему лично.       Айто не любил храмы. Он мог бы не ходить туда, все забыть и вернуться на пристань.       Но все же он вернулся, чтобы забрать вещи из каюты и обменять билет до Иокогамы на более позднюю дату.       Западный склон горы Хакодатэ занимало кладбище. Надгробия сменяли друг друга: от европейских — к японским. Серый камень проглядывал сквозь остатки промерзшего снега и прошлогоднюю траву. Чуть выше — буддийский храм.       Размышляя над тем, что услышал в приюте, он понял: скорее всего, его тоже подбросили — не в приют, а к храму, в надежде, что кто-нибудь найдет. Старый монах подтвердил эту догадку — с одной оговоркой. Его нашли рядом со статуей Дзидзо, покровителя детей.       — Не помню, в каком году это было, но точно — до войны, в конце третьего месяца, — проговорил монах, перебирая четки, не глядя на Айто. — Ранним утром дул такой ветер, все вокруг ревело. И вдруг — тихий плач. Пошел проверить, а там ты, едва не замерз.       Он провел Айто к статуе Дзидзо. Рядом стояло скрюченное, низкое сливовое деревце. Несмотря на холод, на нем уже распустились первые белые цветки.       — Подумал тогда: дитя от иностранца. Но богам, — он кивнул на статую, — было все равно. Они приняли тебя.       — Приняли, — едва слышно повторил Айто.       Обратный путь оказался еще тягостнее, чем дорога на Хоккайдо. Будто весь смысл жизни поглотила бесконечная пустота. Вся его жизнь — следствие чьей-то ошибки или неудачного стечения обстоятельств. И это стечение обстоятельств по-прежнему управляло его судьбой. Он думал, что, даже будучи сиротой, сумел выстроить себя: образование, выдержка… Но теперь все казалось надломленным. Почему никто не захотел, чтобы он жил? Если бы не тот монах…       Вернувшись домой, он рассказал Хисао о том, что узнал в приюте. Тот не расстроился — только сплюнул сквозь зубы и сказал:       — Хочешь найти родню — сначала разбогатей, сразу найдутся. А если серьезно, какая разница, что было двадцать лет назад в Хакодатэ? Сейчас ты здесь. Все остальное — неважно.       — Хотелось бы так думать.       Профессор Бейм отреагировал иначе. Сказал, что многие ученые выросли в монастырских приютах.       — Это оправдание?       — Ни в коем случае. Я родился в благополучной семье, поэтому сытый голодного не поймет. Но запомни: то, как человек родился, — лишь отправная точка. Не судьба. Помнишь, мы с тобой переводили Галля? «Характер формирует мозг, мозг формирует человека». Ты стал собой не благодаря происхождению, а вопреки.       И только с Эмикой он не мог ничем поделиться. Ехал на Хоккайдо, чтобы узнать о ней, но не добился никакого результата. При нем ее взгляд больше не загорался. Она держалась на расстоянии. Может, и к лучшему? По крайней мере, больше не будет плакать по ночам.       Был ли смысл продолжать поиски?       Уджи больше не выходил на связь, потом стало известно, что он уехал за границу. В русской духовной миссии подтвердили: приют действительно получал небольшую помощь — книги, теплую одежду, некоторую сумму. Семейная история Эмики совпадала с ее рассказом.       И все же он был благодарен. Столько неравнодушных людей сопровождали его по жизни, что теперь их уже и не сосчитать, и не всех вспомнить.       

***

      Айто замер. Этажом выше, в отделении тяжелых больных, прямо над его головой раздался глухой стук — будто что-то упало и покатилось по полу. За ним последовал хриплый окрик, едва различимый отсюда, словно кто-то звал, но не мог докричаться. Обычно после такого слышны шаги персонала, но сейчас стояла тишина.       Протокол был почти готов — с долей сожаления Айто отложил его и поднялся. Дежурный на посту тоже насторожился, но остался ждать. Айто бросился наверх.       Там на посту дежурил Химура — тот самый, что отчислился еще на первом курсе. Разумеется, дремал, уронив голову на грудь. Айто тронул его за плечо.       — Проснись и бегом за дежурным врачом, — приказал он строго. — Я проверю палату.       Тот что-то буркнул в полусне, неохотно встал и поплелся вниз.       В полумраке под потолочной лампой едва угадывался силуэт — мужчина на койке метался, хлопая рукой по тумбочке, словно что-то искал. На полу валялся стакан.       — Воды… — прохрипел голос. — Кто-нибудь…       Айто шагнул внутрь.       — Я здесь, — сказал он негромко, быстро подошел. — Не двигайтесь.       Он поднял стакан, налил воды из кувшина, приподнял голову больного и помог напиться.       Старик сглотнул, закашлялся. Айто только теперь узнал его — седые волосы, шрам на щеке, но глаза остались прежними. Это был Омура-старший. Тот самый, что на балу был в парчовых хакама, а теперь — наполовину парализованный после апоплексического удара, под другим именем лежал в отделении для немощных.       — Мальчик… — выдохнул он. — Слава богам… ты… это ты… не уходи… побудь…       Дежурного все еще не было. Айто оглянулся и сел на стул у кровати.       — Мне страшно, — признался старик.       — Сейчас придет доктор.       — Нет, не зови… побудь немного. Мне нужно сказать… пока не поздно.       Он замолчал, набирая воздух. Айто впервые услышал, как дрожит голос у того, кто всегда говорил твердо, с нажимом. В этой просьбе было что-то странное — не страх смерти, скорее, желание… искупить.       Старик заговорил снова, хрипло, выговаривая слова с усилием:       — В молодости я совершил большую ошибку. Это случилось во время битвы на Эдзо… в шестьдесят девятом. Мы пришли, когда все уже почти кончилось… Нам велели добить тех, кто остался. Сказали: в доме укрывается раненый полководец. Нужно было зачистить всех. Без исключений.       Айто молчал. Дышал едва слышно, слушая.       — Когда мы вошли… я узнал этот дом, — голос Омуры срывался, будто вместе со словами из него вырывался ком. — Я бывал там раньше. Знал эту семью. Мы дружили…       Он замолк, потом с трудом выдохнул:       — Я не остановил их. Даже когда понял, куда мы пришли. Не вмешался. Не отдал приказа отступить. Сказал: зачистить, как велено.       Айто похолодел. Он начал догадываться.       — Там были дети… — продолжал Омура. — Одна, кажется, совсем крошка… И ее тоже… прямо через тонкую стенку… мечом…       Он отвернулся к стене, закрыл глаза и прижал дрожащую руку к лицу. Айто застыл.       — Вы хотите сказать… — медленно произнес он, — что тогда… погибла семья Накамуры?       — Да… Откуда ты… Но если она уцелела — это… чудо.       Айто молчал. Потом медленно опустил руку в карман и достал часы на цепочке. На крышке с обратной стороны — фотография Эмики. Он помедлил, затем вложил часы в руку старику.       — Она выжила. Выросла. И ничего не помнит.       Омура долго смотрел на снимок. Увидел ли он ее лицо — неизвестно. Потом закрыл глаза, и по щекам, поросшим седой щетиной, покатились слезы.       — Я не достоин был знать этого… — прошептал он. — Но рад, что узнал.       Он вернул часы и отвернулся к стене. Дыхание стало медленным, едва слышным — словно затухающее на ветру пламя. В коридоре послышались шаги: спешил дежурный врач.       Поговаривали, что к утру его не стало. Немного раньше появился душеприказчик, затем — родственники, и с тех пор шаги над головой не утихали. Потом начался обход, пересменка… Можно было идти домой.       Но образ старика, осунувшегося и с трудом подбиравшего слова, все еще стоял перед глазами. Его голос — сиплый, но внезапно пугающе ясный, когда он произнес «Эдзо» — звучал в голове.       «Мало ли, что можно сказать в состоянии предсмертной ажитации», — здраво рассудил Айто.       Но признание Омуры не было похоже на бред. Он помнил слишком многое. Его рассказ слишком точно совпадал с тем, что рассказывала Эмика. Нужно было обязательно поделиться с ней!       Но стоило ли? После того, как однажды она отказалась, Айто боялся снова задеть рану. И все же молчать… тоже нельзя было.