33. Зимние дожди

      Зимний Токио утопал в сизом полумраке. Улицы блестели от влаги — шел не дождь и не снег, а почти невидимая, хрупкая морось, словно кто-то неторопливо выжимал небо над городом. Легкий ветер приносил запах мокрых досок, угля и слабый аромат прелых листьев — напоминание о том, что природа засыпает на зиму.       Эмика возвращалась домой. Занятия закончились, следующее будет уже после новогодних каникул. Дождь стучал по промасленной бумаге зонта. Ботинки давно промокли, края хакама потемнели от влаги, но ее мысли были где-то далеко.       В голове все еще вертелся случай, который они разбирали на занятии, а сегодня Эмике удалось увидеть, как теория применяется на практике. Будет что рассказать Айто…       Пациентка — девушка лет на пять младше Эмики — лежала на кушетке, обнажив округлившийся живот до самых ребер. Из окна падала холодная полоса света. Под глазами — тени, губы сжаты, в пальцах она мяла край рубашки. Беременность тридцать шесть недель, тазовое предлежание. Сейчас ей будут делать наружный акушерский переворот, чтобы плод занял правильное положение — головкой вниз.       Доктор начал процедуру. Левую руку он положил к головке плода, правую — к тазу. Сначала надавил слегка, потом сильнее. Женщина закусила губу и зажмурилась.       «Почему она так боится? — подумала Эмика. — Все же под контролем: доктор опытен, плод активен, срок подходящий. Рисков нет».       — А если… — вдруг прошептала женщина. — Если он не захочет поворачиваться?       — Он уже повернулся, — усмехнулся доктор. — Все прошло отлично.       Эмика следила за действиями врача с напряженным вниманием — и все же не могла понять, чего так боялась пациентка.       Она уже подходила к дому. У самого носка ботинка растянулась лужа во всю улицу, дрожащая от частых капель, как чаша воды. Эмика остановилась, прикидывая, как ее обойти. Потом машинально опустила взгляд и прикоснулась к животу — сквозь пальто, сквозь все слои одежды.       А если бы она тогда согласилась?       Сейчас, возможно, она шла бы домой не после занятий, а из лавки, где покупают рис и рыбу. Готовила бы угощения к Новому году… На ней была бы свободная одежда, поддерживающий пояс, и она постоянно гладила бы живот, чувствуя, как пинается ребенок. Их с Айто ребенок.       Эмика сглотнула подступивший ком.       Она не верила, что заслуживает такого счастья. Или что счастье вообще бывает — настоящее, надежное. Особенно после того, что случилось с ее семьей. Прими она тогда предложение Айто, ей пришлось бы беспокоиться не только за себя и за него, но и еще за кого-то третьего. Хотела бы она, чтобы их ребенок повторил ее судьбу? Конечно, нет.       Да и кто она такая, чтобы жить так, как ей хочется? Она должна жить, как положено. Как предначертано судьбой и богами.       Сделала ли она правильный выбор или нет — теперь уже неважно. Через два месяца она закончит курсы и начнет работать. Получит лицензию акушерки, и все, чему ее учили, станет делом ее рук. Больше не придется мерзнуть в холодных аудиториях, спорить с преподавателями, заучивать параграфы. Айто обещал ей место в небольшой клинике: там тихо, мало пациенток — можно работать в спокойствии.       Айто… Теперь он все реже бывает дома. Пропадает в больнице, словно смен у него стало вдвое больше. Его можно понять: последний курс университета, впереди выпускные экзамены и практика. Такой студент, как он, достоин был бы учебы за границей… Домой он приходит только чтобы переодеться и немного поспать. И даже в коротких встречах говорит с ней все реже — будто боится нарушить хрупкое равновесие. Ей казалось, что то тонкое, почти неуловимое чувство, что раньше связывало их, испарилось. Он отдалился.       А может, он всегда был таким. А она просто выдумала себе его образ?       Эмика крепче сжала холодную ручку зонта. В глазах снова защипало. Уже не так часто, как раньше, когда она украдкой плакала по ночам и будила Айто своими всхлипами. Он просыпался, поил ее успокоительной тинктурой — пил и сам. Чтобы лучше спать? А утром делал вид, будто ничего не случилось. Даже шутил, стараясь ее развеселить.       Она думала, что все быстро пройдет. Что душевная рана затянется — и они оба перестанут вспоминать о случившемся. Прошел почти год. Чувства притупились, стали похожи на края раны, которую никто не зашил, а дал ей срастись как придется.       Было ли так у Айто — она не знала. Но недавно он сказал ей нечто, что заставило задуматься.       Отец Сацуки участвовал в расправе над ее семьей.       С одной стороны, его больше нет. С другой — он был не один. У него были сообщники. Кто-то из них мог остаться в живых. И все же стало легче… или наоборот — труднее. Что, если Омура-страший знал, кто она такая? А если проговорился кому-то? Уджи? Сацуки? Но Уджи сейчас в Англии, а Сацуки после смерти отца спешат выдать замуж. Времени на открытки, которыми они обменивались, у нее больше нет. Жаль будет оборвать общение вот так.       Но если Омура больше не угроза… Не попытается ли Айто снова сделать ей предложение?       Маленькая надежда теплилась в груди, но все еще не обретала явных очертаний.       — Чего ты медлишь? — раздался за спиной голос Айто. От неожиданности Эмика вздрогнула. — Не можешь пройти?       — Нет-нет, я сейчас! — поспешно ответила она и шагнула вперед. Лужа оказалась глубокой…       — Постой, — он отступил и сказал: — Повернись ко мне.       На нем были высокие гэта и широкие хакама. Зонта у него не было. Шляпа-котелок промокла, пальто-накидка насквозь пропиталась водой.       Эмика не успела даже удивиться, как он обхватил ее за талию, слегка присел — и в следующее мгновение подхватил ее на руки, перенося через лужу в несколько широких шагов.       Осторожно поставив ее на землю, он протянул руку, приглашая дойти до дома вместе. Эмика едва справилась с бешено колотившимся сердцем. Он был высоким, сильным… и теплым. Теплые руки, теплое дыхание — и в его взгляде иногда мелькало то самое чувство, которое она уничтожила год назад.       — С возвращением! — окликнул их Хисао. — Не думал, что вы вернетесь вместе.       — Так уж вышло, — ответил Айто, стряхивая капли с накидки. — Но я ненадолго. Поем, немного посплю и… — он замялся, прежде чем добавить: — У меня сегодня ночная смена.       — Ночная? — переспросила Эмика. — Но ведь…       — Не переживай. Новый год — такой же день, как и все остальные. А пациенты в больнице не делают перерывов на праздники.       — Это верно, — кивнула она, но не отступила: — Разве не мог кто-то другой подменить тебя?       — Все предыдущие годы работал кто-то другой. Теперь моя очередь.       Случайное совпадение или осознанный выбор? Он сам вызвался дежурить в праздник, чтобы не напоминать ни себе, ни ей о боли?       Айто вышел из-за ширмы в сухой домашней одежде. Дождь за окном усилился.       Хисао первым вручил ему сверток.       — С наступающим. В этот раз я обошелся без стихов. Не потому, что старею, просто… в мандаринах есть что-то особенно праздничное, — сказал он, ставя на стол корзинку с фруктами.       — Спасибо, дружище! — улыбнулся Айто. — Подожди, сейчас… — Он метнулся к сундуку и стал доставать свертки.       Эмика накрывала на стол, но краем глаза следила: что он приготовил для них? Не из праздного интереса — просто хотела понять, осмелится ли он снова сделать ей предложение.       — Это тебе! Чтобы был собой, а не подражал, — сказал Айто, вручая Хисао небольшой сверток из плотной бумаги.       Тот развязал его и вытащил мешочек из грубого полотна, плотный, слегка шершавый. Внутри — табак и кисет.       Хисао усмехнулся.       — Спасибо. Хотя… теперь он больше напоминает мне его. Помнишь, он тоже носил такой. — Он сжал кисет в ладони и кивнул. — По-дружески. Спасибо, Айто.       Айто повернулся к Эмике. Настала ее очередь. Он вложил ей в руки прямоугольную коробочку, обернутую в розовато-серую ткань.       — Не знаю, пригодится ли… Но надеюсь, ты будешь его носить, — сказал он чуть сдержаннее обычного.       Эмика открыла подарок. Внутри лежал пояс — мягкий шелк с узором журавлей и цветущей сакуры на светло-зеленом фоне. У нее перехватило дыхание.       — Это… это очень красиво, — прошептала она, проводя пальцами по ткани. Легкий блеск, тонкое плетение… что-то в этом поясе тревожно напоминало свадебный, но это был не он.       — Тебе к лицу весна, — тихо произнес Айто и отвернулся.       Эмика почувствовала, как вспыхнули щеки. Она только кивнула и вручила ему свой подарок — сверток в мелкий узор, перевязанный шнурком с кисточкой.       — Это… на удачу. И чтобы было, где хранить. — Говорила нарочито легко, но сердце колотилось. Поймет ли он намек?       Он развязал сверток. На его ладони оказался аккуратный кошелек с плотными швами. На нем были вышиты иероглифы «воля» и «стремление» — она несколько раз перешивала их, чтобы вышло ровно и красиво.       Айто провел пальцами по вышивке, словно хотел почувствовать их значение. Потом улыбнулся — тепло, искренне, с легкой грустью.       — Очень красивый. Спасибо тебе, — сказал он и убрал кошелек в карман.       Для Хисао она подготовила набор для каллиграфии: кисть и чернильный камень. Он был в восторге. В ответ он подарил ей веер.       На этот раз никаких намеков на предложение от Айто не прозвучало. Огорчило ли это ее… или, наоборот, принесло облегчение? В глубине души она хотела все исправить, но знала: некоторые вещи уже не вернуть.       Помощница по хозяйству — женщина средних лет — готовила вкусно. Праздничная соба и другие блюда показались Эмике даже вкуснее, чем если бы она готовила сама. Подарки лежали рядом с каждым, как доказательства тихой привязанности. Внутри возникло странное, теплое ощущение — будто они вернулись в те годы, когда все между ними было просто и понятно.       Хотела бы она снова оказаться в том времени…       Айто быстро поел и лег спать. Ня-чан легла рядом и по-хозяйски положила лапу ему на грудь — туда, где бьется сердце. Будто знала, куда лечь, чтобы стало легче. Неужели… он все еще не отпустил прошлое? Он вроде бы уже не смотрел на нее так, как раньше… и все же. Достойна ли она его чувств?       Каким будет следующий год — оставалось только гадать.       Хисао доел и вышел покурить на улицу.       Эмика убрала со стола и осталась одна. Мысли навалились глухо и тяжело. Было в этом что-то тревожное… А вдруг она не сможет сохранить хотя бы дружбу между ними троими? Вдруг ребята с годами отдалятся?       Она вышла на энгаву к Хисао. Дождь закончился — лишь капли скатывались с карниза и ветвей.       «Как же Айто доберется до больницы? Надо будет найти ему рикшу…» — подумала она.       — Хороший табак, — заметил Хисао, выпуская дым.       — Это тот, что Айто подарил?       — Да, — подтвердил он.       — Как ты это куришь? Он же… фу, воняет! — поморщилась Эмика, отмахиваясь от дыма.       — И вовсе он не воняет! Хочешь попробовать? Это Вирджиния, сорт такой. Американский.       Любопытство победило. Она взяла предложенную папиросу, понюхала — и правда, пахло приятно. Подожгла спичкой, ловко, будто делала это не в первый раз. Втянула в себя и выпустила дым.       — Так не годится, — покачал головой Хисао, глядя, как неумело Эмика делает затяжку. — Так курить — только переводить табак.       — А как надо? — удивилась она и сделала еще одну затяжку.       — Айто идет! — шепнул он.       И, конечно, она тут же закашлялась. Дым обжег легкие, нос, горло — казалось, даже уши.       — Дурак! — выдохнула она, откашлялась. — Разве так можно?!       Хисао лишь хмыкнул и ничего не ответил.       Айто действительно вышел. Он был раздражен: кашль и крик Эмики разбудили его. Эмике стало неловко, словно она специально нарушила его покой. Он начал собираться на работу, а она боялась даже взглянуть ему в лицо. Но все же решилась его проводить. Осторожно коснулась его плеча на прощание и почувствовала вместо тепла только напряженные, застывшие мышцы.       Неужели ее прикосновение теперь ему неприятно?       На вид он был спокоен. Уставший, как всегда. Но в этом спокойствии было что-то замкнутое. Отстраненное.       

***

      Улица была пуста. Ветер доносил запах влаги и дыма. Где-то за поворотом закрывали лавку — раздавались глухие удары оконных задвижек. Жители готовились к празднику или уже начинали отмечать его в кругу семьи. Редкие газовые фонари отбрасывали тусклые желтые пятна на мокрую мостовую. Айто шагал быстро, но не спеша — будто каждый шаг был частью размышлений. В руке он сжимал сумку со сменной одеждой: легкую, но почему-то неуклюже тянущую плечо вниз.       С дерева сорвались капли и скатились по накидке, кое-как высушенной у очага. Айто нервно смахнул остатки воды, ощущая под пальцами слабое тепло домашнего огня. Он старался бывать дома как можно реже — можно сказать, по необходимости. Потому что там была она. Отводила взгляд, но он замечал, как изредка посматривала на него, думая, что он не видит.       Год пролетел незаметно.       Сначала он наивно ждал, что Эмика вернется к их разговору. Пробовал заговорить первым, но она ловко обходила неудобные темы. Пробовал ухаживать, проявлять внимание, но вскоре понял: каждый шаг навстречу лишь отдаляет его от нее. Она изо всех сил старалась забыть его — и каждую ночь глотала слезы в подушку.       Пошел дождь — уже не та морось, что сопровождала его по пути домой, а холодный, цепкий, зимний ливень. Этой осенью и зимой дожди шли особенно часто. В больницу все чаще поступали пациенты с сезонными обострениями.       Вспомнился поэт. Тот самый, о котором Канна беспокоилась, отправив ему записку с посыльным. Бедняга не прожил и года после выписки. Да и, по слухам от коллег, лечить уже было нечего. Туберкулез уносил всех без разбора, а универсального лекарства до сих пор не существовало. Не было и надежных методов диагностики.       В день похорон маленькая улочка возле дома, где собирался литературный кружок, была запружена людьми. Шел такой же противный дождь, как и сегодня. Протиснуться к дому или попасть внутрь было невозможно. Айто не любил многолюдных мероприятий, но прийти следовало: он знал умершего, да и Фумия просил его присутствовать.       Он просто стоял под козырьком рядом с домом, пока монахи читали сутры и окуривали благовониями. От благовоний ему всегда становилось дурно: кружилась голова, подступала тошнота. Может, это была подсознательная реакция на то, как его в раннем детстве «отдали богам»?       Когда дождь утих, Фумия догнал его на улице. Заговорили о повседневном — и, разумеется, вернулись к Эмике. Фумия говорил, что она должна смотреть на Айто, как Канна: с доверием, с интересом. А если этого нет — не стоит и времени тратить. Айто снова ничего не ответил. Он знал: Эмика смотрела на него влюбленным взглядом. У нее были причины отказаться. С каждым днем она старалась быть сильнее, училась снова улыбаться — и он хотел верить, что ее отказ был не капризом, а взвешенным решением.       Что ж, благими намерениями вымощена дорога в ад…       Правда, в ад Эмика отправилась первой, утащив и его за собой. Делала вид, будто все хорошо, но стоило сегодня взять ее на руки — обомлела, словно забыла, как дышать. Весь вечер бросала заинтересованные взгляды. Возможно, даже надеялась, что он снова предложит ей отношения?       Что-то его остановило — как и все эти годы. Слова застряли в горле, в голове толпились ненужные мыслей. В одну реку дважды не входят. Не хотелось быть ненужным и отвергнутым. Это чувство в последнее время стало почти осязаемым. Страшно было вновь оказаться у порога храма — всеми покинутым, на милость богам.       Только в больнице он ощущал, насколько нужен. Коллегам, пациентам. Профессор Бейм хвалил его за успехи, отмечал, что после возвращения из поездки он действительно взялся за ум. Даже обещал, что, возможно, порекомендует его к обучению в Германии.       Слова профессора стоило делить на семь, прежде чем им верить. И помнить, где он — и где вся эта столичная клика из Рокумейкана.       Примерно так же отзывалась и Канна о вкусах столицы. Ее суждения были наивны, порой слишком просты — но не лишены смысла.       После похорон они вдвоем почти дошли до университетской больницы. Странно: вместо того чтобы оплакивать поэта, Канна с легкостью променяла это на прогулку. Айто догадывался почему. Мог бы сослаться на срочные дела, поймать рикшу и добраться до больницы за считанные минуты. Но предпочел остаться. Побыть немного эгоистом.       Канна говорила, что в столице все какое-то не такое: модное, но фальшивое, ненастоящее. И сколько бы лет ни прошло, она все равно будет скучать по родным местам. На вопрос о том, откуда она родом, ответила уклончиво, будто не хотела откровенничать. Он тоже не признался, что родом с Хоккайдо. Ветер срывал с гинкго последние листья, осыпая прохожих золотом. За оградами домов пылали алым круглые листья скумпии. Солнце выглянуло на миг, ослепив светом улицу. Канна подняла на него взгляд.       Несмотря на нежелание открыться, ее общество было приятно. Впервые за несколько месяцев он почувствовал тепло. Будто не нужно было кому-то соответствовать — можно просто быть собой. Он спросил, как она познакомилась с поэтом.              — Я прочитала его стихи в журнале. Потом узнала, что он собирает литературный клуб. Показала стихи отцу — он прочитал, даже похвалил. Конечно, никто бы меня одну туда не отпустил…       — И вы отпустили себя сами? — хмыкнул он, останавливаясь у входа в больницу.       — Хм… не знаю… Послушайте, здесь всегда так многолюдно?       — Смущены?       Канна улыбнулась.       Им пришлось свернуть в переулок. Он сам не знал, чего ждал от этой беседы, но не хотел ее заканчивать. Надеялся, что она расскажет ему что-то о себе — так же честно, как он чувствовал себя рядом с ней.       Даже теперь, проходя мимо того переулка, он ощущал легкое тепло в груди. В памяти всплывал ее взгляд, тихий смех, слова, полные загадок. А вдруг все это было не случайно?       И все же он понимал: не готов подпустить кого-то слишком близко. Уходящий год научил его осторожности. Довериться кому-то, кроме Эмики, было немыслимо.       Айто вошел за больничную ограду. Десяток шагов — и он снова в больнице, в своей стихии. В безопасности.