36. Улицы Токио

      Майское утро было бы по-настоящему прекрасным, если бы не напряженность, витавшая в воздухе. Эмика стояла за ширмой, поправляя оби на простом, но аккуратном кимоно. Она придирчиво осматривала себя, расправляя складки так, будто от их положения зависел исход дня.       — Не спеши, у нас еще есть время, — спокойно сказал Айто. — И не переживай. Сегодня все пройдет хорошо.       — Легко тебе говорить, — Эмика натянуто улыбнулась. Он ее улыбки не увидел, но в ее голосе прозвучала неуверенность.       — Послушайте лучше, что я написал, — вмешался Хисао и, не дожидаясь согласия, начал читать вслух: — Если мы, сыновья Ямато, забудем о своем долге перед Империей, если разучимся ставить страну выше личных прихотей, то падем перед западной алчностью без единого выстрела. Сегодня Великая Япония требует от нас небывалой силы духа. Каждый, кто берет в руки инструмент или перо, обязан трудиться ради процветания нации, а не ради собственного кармана…       Эмика не видела лица Айто, но живо представила его выражение при подобных разговорах о политике.       — Я не понимаю, Хисао, зачем ты продолжаешь писать такие статьи? — вмешался он. — Все это звучит так, будто ты хочешь повернуть время вспять. Мы живем в стране, которая стремится стать равной великим державам. Без их науки и достижений мы так и останемся островом, застывшим в первобытных ритуалах.       — А я, Айто, не понимаю, как можно быть настолько уверенным, что чужие законы сделают нас сильнее, — возразил Хисао. — Японская душа не в европейских манерах и не в танцах из Рокумейкана. Ее не перепишешь американскими правилами и немецким порядком.       Их спор прервал топот и скрежет когтей на энгаве. Эмика выглянула из-за ширмы и поспешила за Айто. За ними вышел и Хисао.       Ня-чан держала в зубах ящерицу без хвоста. Отпустив добычу, она тут же попыталась схватить ее вновь, ловко подбрасывая лапой. Увидев Айто, кошка замерла, придавив полуживую жертву. Он шагнул вперед, но Ня-чан яростно зарычала, вцепившись в ящерицу, словно перед ним был тигр.       — Посмотри, — кивнул Хисао в сторону кошки. — Даже она понимает, что свое надо держать крепко. А мы, люди, забываем.       — Сколько можно спорить об одном и том же? — воскликнула Эмика. — Стоит вам вдвоем сойтись, и вы сразу начинаете доказывать друг другу недоказуемое! Истина все равно где-то посередине. — Она победоносно взглянула на обоих.       — Ты уже собралась? — спросил Айто. — Пойдем скорее. Опаздывать в первый день — плохая примета. — Он поправил шляпу и на ходу надел гэта.       — С каких это пор ты в приметы веришь? — хихикнула Эмика.       — Еще и обереги куплю от разговоров о политике! — улыбнулся Айто, выходя за ограду.       Город просыпался постепенно. Совсем рядом пели птицы, заглушая стук молотков на стройке — в соседнем районе строили школу. Из лапшичных тянулись ароматы бульона и соевого соуса. Мимо проходили девочки-подростки в залатанных вышивкой кимоно, с перевязями на плечах, в которых покачивались младенцы. Рядом с ними шли женщины постарше с корзинами, а у большой лужи играли дети.       На более широкой улице картина менялась: рикши спешили с пассажирами в деловых костюмах, газетчики во все горло зазывали к «Синбун», прохожие громко обсуждали новости. Запах конского навоза от экипажей смешивался с запахом свежих газет. И лишь птицы по-прежнему пели, сидя на телеграфных проводах.       — И о чем же с тобой говорить? — спросила Эмика, когда они свернули в тихий переулок. — Политику ты не любишь… Не о булавках же с ленточками беседовать! Хисао журналист, он обязан быть в курсе событий и мнений.       — Ты говоришь так, будто я вам запрещаю спорить.       — А разве нет? — искренне удивилась она.       Айто остановился, вынуждая и ее притормозить.       — Эмика! Пойми, сейчас слишком много горячих голов. Одни заставляют нас отбросить все достижения и вернуться к старым временам, другие с пеной у рта доказывают, что нужно забыть все японское и слепо копировать иностранцев. И то, и другое — ошибка. Ты хорошо сказала перед выходом из дома, что истина где-то рядом. Но Хисао — журналист, его слово влияет на тысячи. Он должен быть беспристрастным, а вместо этого поддается собственной риторике! Я пытаюсь заставить его мыслить шире, но он сопротивляется все сильнее.       — Ты прав, но… — Эмика сделала шаг назад, намекая, что задерживаться нельзя. — Разве он не должен верить в то, о чем пишет?       Они зашагали быстрее, но ей хотелось дослушать его до конца.       — Хисао должен вести за собой умы, а не идти у них на поводу, — продолжил Айто. — Люди все меньше думают сами, чаще полагаются на газеты. В статьях он отражает лишь мнение толпы. Он патриот, но в последнее время его патриотизм приобретает опасные черты. Помнишь, как убили министра образования?       — Ему вовремя не оказали помощь, вот он и умер, — высказала то, как сама считала. — Если бы не оставили истекать кровью…       — Дело не в помощи, Эмика, а в самом нападении. Его убили только за то, что он был западником. Увлекался христианством, входил в святилища в обуви, продвигал конституцию и женское образование.       — На него напал безумный фанатик, считай, сумасшедший!       — Поверь, он не первый и не последний. А поддерживать идеи, ради которых люди идут убивать, — все равно что вложить в их руки оружие.       — Айто, если так рассуждать, то даже не знаю, что и сказать…       — Просто подумай об этом. Согласишься ты или нет — решишь сама. Но не сейчас. Смотри, мы почти пришли!       За невысокой кованой оградой, за кустами жасмина скрывалось каменное одноэтажное здание — женская клиника госпожи Китагава Умэ. Та происходила из семьи потомственных врачей и вместе с мужем ездила в Германию, где изучала медицину.       Ухоженный двор и обилие цветов подчеркивали, что это место предназначено для женщин. Айто открыл перед Эмикой дверь и пропустил ее вперед.       Внутри пахло свежим бельем, с легкой примесью карболки. Высокие окна щедро впускали утренний свет, и он ложился на пол из темного полированного дерева. Стены, выкрашенные в бледно-зеленый, казались одновременно строгими и нарядными.       В просторном коридоре располагались несколько кабинетов. Айто и Эмика прошли к самому дальнему — к госпоже Китагава, но пришлось подождать: изнутри доносился мужской голос. Эмике он показался знакомым.       Голос становился все ближе: посетитель уже собирался выходить. Эмика отвела взгляд и внутренне собралась. Сейчас все случится.       Дверь распахнулась.       Одного взгляда хватило — и Эмика застыла. Перед ними стоял Кусоноэ Сэйдзиро. Высокий, сдержанный, в строгом сюртуке, он мало походил на того, кого они видели в Рокумейкане, но это был он. Поздоровавшись с Айто, он низко поклонился Эмике.       — Ах, Сато-кун, вижу, вы с женой пришли. Ждете пополнения в семействе?       — Эмика-сан закончила акушерские курсы, — возразил Айто, избегая лишних объяснений. — Сегодня ее первый рабочий день в клинике госпожи Китагава.       — Прекрасно! — оживился Кусоноэ. — Такие клиники нуждаются в тех, кто понимает женщин, а не только выписывает порошки. — Он кивнул Эмике с оттенком уважения. — Уверен, вы быстро освоитесь.       Он вернулся в кабинет, чтобы представить их госпоже Китагава. Для Эмики знакомство с таким человеком было явным преимуществом — особенно в первый день.       Госпожа Китагава встретила ее строгим, но теплым взглядом. Эмика знала: эта женщина внимательна к пациенткам и в то же время неизменно профессиональна и независима. Она сразу почувствовала: учиться у нее будет многому.       Кусоноэ говорил много, вскоре перешел на немецкий, и Китагава легко поддержала беседу. Затем он обратился к Эмике — тоже на немецком. Ей пришлось отвечать, и это не ускользнуло от внимания будущего начальства.       — Хорошо, что вы находите время и для языков, — заметила Китагава, а затем повернулась к двум девушкам, вошедших без стука. В светлых платьях и фартуках, с белыми чепцами, скрывавшими высокие прически, они выглядели аккуратно и строго. — Покажите Эмике-сан клинику, — сказала она уже по-японски.       Эмика поклонилась и последовала за девушками.       — Ну, идем, — первой заговорила одна из них. — Это наша приемная. Здесь мы встречаем пациенток, записываем данные и сопровождаем в смотровые. Кстати, меня зовут Кэй.       Другая, пониже ростом (или ее прическа была более скромной?), улыбнулась:       — А я Мидори. Иногда сюда заглядывают мужья. Но задерживаются они недолго, — хихикнула она, словно делясь секретом. — Атмосфера тут слишком женская. Мужчинам здесь делать нечего.       Они показали Эмике небольшую, но светлую палату с двумя кроватями у окна. На спинках висели полотенца, на тумбочках стояли фарфоровые кувшины и мисочки.       — Здесь остаются те, за кем нужно понаблюдать пару дней, — пояснила Кэй. — В основном пациентки приходят и уходят, но иногда требуется присмотр.       Затем девушки провели ее в операционную. В центре — металлический стол, рядом стеклянный шкаф с аккуратно расставленными штанглассами.       — Здесь госпожа Китагава проводит сложные процедуры, — сказала Мидори. — Мы с Кэй помогаем, но только под присмотром старших сестер.       Они обошли еще несколько помещений, включая прачечную, и вышли на просторную кухню, где готовили легкую еду для пациенток. В воздухе витал запах риса и бульона.       — У нас все просто, но удобно, — подвела итог Кэй. — Главное — чистота и покой. Госпожа Китагава уверена: после родов женщинам нужно не только лечение, но и отдых для души.       Эмика слушала внимательно. Она видела: это место отличалось от многих лечебниц — здесь заботились не только о теле, но и о достоинстве пациенток.       Когда они вернулись, Айто уже ушел, но Кусоноэ все еще был там.       — Ну как, понравилось? — спросил он на немецком с легкой улыбкой.       — Да, очень, — почти не задумываясь, ответила Эмика. Их короткий диалог прозвучал так естественно, словно они говорили на этом языке всегда.       — Госпожа Китагава скоро вернется к вам. А я не стану мешать — позвольте откланяться, — сказал он и ушел, оставив после себя легкий запах табака и одеколона.       Девушки переглянулись. Улыбки не исчезли, но в глазах мелькнула тень. Они промолчали, и тишина вдруг стала ощутимой.       Кэй, чуть опережая Мидори, тихо спросила:       — Ты, должно быть, училась на Западе?       — Нет, — спокойно ответила Эмика. — Но мне довелось изучать язык.       — Понятно, — произнесла Мидори с подчеркнутой вежливостью, за которой что-то таилось.       Эмика не придала этому значения. Она думала о своем первом настоящем рабочем дне.       

***

      Небольшая улица вела от клиники госпожи Китагава вниз. Сырой запах реки тянулся от мостика, а на горизонте уже виднелись крыши района, куда держал путь Айто. На углу, под бледным тентом чайной, он на миг остановился, достал часы — стрелка едва перевалила за девятый час. Времени было достаточно.       Он шел неторопливо, погруженный в мысли. В ушах еще звучал оживленный голос Эмики, полный ожидания и радости, но каждый шаг приближал его к тому, на что он сам добровольно согласился.       В гостинице его ждала Канна.       Чтобы не пользоваться великодушием Фумии, Айто придумал свой способ встреч. Никто не должен был знать о них, кроме них двоих. Он оставлял письмо с адресом гостиницы в условленном месте, а перед назначенным временем ждал Канну на улице — так, чтобы она его не заметила. Что, если она придет не одна? А вдруг за ней следят?       О Канне Фумия говорил скупо: училась в столичной женской гимназии, имеет литературный талант, посещала кружок. Позже он признался, что она порядком утомила его просьбами устроить еще одну встречу.       Айто не оставляло чувство: девушка ее уровня не может гулять по городу, как вздумается. Скорее всего, Канна — избалованная дочь обеспеченных родителей, привыкшая водить их за нос и уверенная, что ей все сойдет с рук. Или же она помолвлена с кем-то, кто ей неприятен, и всеми силами пытается этому противостоять.       Одного у нее нельзя было отнять — ума. На первый взгляд простоватая, она замечала больше, чем следовало, и умела держать себя в руках там, где другая давно бы закатила истерику. С ней нужно было быть настороже.       И все же отчасти ее было жаль. Смотреть на него влюбленным взглядом столько лет и продолжать надеяться — вызывало уважение. В чем-то Канна напоминала ему его самого. Сколько лет он любил Эмику, прежде чем решился признаться? Любит и сейчас, хотя не может ничего с собой поделать. Тогда он ждал идеального момента, теперь же боится причинить себе новую боль. Рана затянулась, но тревожить ее он не хотел.       Айто свернул в переулок, где пахло пастой мисо и сушеными водорослями. В соседнем квартале стояла гостиница, где не задавали лишних вопросов: маленький внутренний сад, темные коридоры, глухие шаги по дощатому полу.       Они уже встречались однажды.       Все было почти так же, только в другом районе: неприметная гостиница, маленькая комнатка, свежие циновки и чистый футон. Стоило это удовольствие не слишком дорого, но и не так дешево, чтобы встречаться часто.       Тогда Айто видел, как она вошла в гостиницу, выждал немного и последовал за ней. Радость встречи они разделили на двоих. Она осыпала его поцелуями, скользя языком по шее, торопила сбросить одежду. Он пытался остудить ее пыл, не спешил, но Канна заставила его сесть, оседлала и начала двигать бедрами, будто воображая страстный секс.       — Айто-кун, только не говори, что ты не хочешь меня, — горячо прошептала она, прижимаясь через слои одежды промежностью к его паху.       — Разве ты не чувствуешь, как сильно я тебя хочу?       С такой дикой кошечкой встанет даже у мертвеца… Он начал медленно развязывать ее оби, перемежая движение поцелуями. Она быстро сбросила верхнее кимоно и развязала пояс нижнего.       Когда осталась обнаженной, не стесняясь своей наготы, помогла раздеться и ему. По телу пробежал холодок: несмотря на явную готовность тела, внутри он чувствовал себя беззащитным. Но отступать было некуда.       Канна лежала на футоне, улыбаясь и рассматривая его наготу. Ее грудь была лишь немного больше, чем у Эмики, когда он случайно увидел ту спящей несколько лет назад: круглая, налитая изнутри. Плавный изгиб талии гармонировал с мягкой округлостью бедер. Между ног темнел островок кудрявых волос.       Очень хотелось поддаться секундному желанию — раздвинуть ее ноги и войти без прелюдий, оттрахать до изнеможения, а потом повторить еще раз. Глаза застилала красная пелена. Но поддаваться этому порыву было слишком опасно.       Он лег рядом и поцеловал ее. Влажно, развязно, глубоко проникая языком в рот. Канна дышала часто, кончики ее пальцев подрагивали от желания, когда она пыталась гладить его шею и плечи. Когда он провел языком по ее шее, скользя к тонким ключицам, она протяжно застонала. Просила еще, но не решалась сказать словами.       Ее кожа была восхитительно нежной. Так и хотелось вонзить зубы, как хищник. Нельзя. Если об их встречах не должно было знать никому — значит и следы оставлять запрещено. Он покрыл ее грудь короткими поцелуями, и девушка прижалась к нему еще сильнее. Одно лишь трение разгоряченных, жадных до ласки тел могло довести до экстаза. Но он выбрал медленную пытку. Испытывал ее и себя, проверяя пределы выносливости.       Канна не выдержала первой и попыталась направить его член в себя. Слишком смело для девственницы. Он не позволил.       — Здесь мы играем по моим правилам, — прошептал он с усмешкой. — Еще раз так сделаешь — свяжу.       — Айто, пожалуйста!       Что именно она имела в виду? «Пожалуйста, свяжи» или «пожалуйста, сделай мне еще приятнее»?       Она вполне бы позволила связать себя и, возможно, была бы даже рада. С ее телом можно было бы развлекаться бесконечно. Другой поступил бы именно так. Но только не он. Сама мысль о подобном вызывала у него стойкое неприятие.       Перебирая губами напряженный от удовольствия сосок, он опустил руку между ее ног. Там она была такой мокрой и жадной, но даже один палец смогла принять с трудом. Пришлось отказаться от этой затеи.       — Сумасшедшая кошечка, — прошептал он, спускаясь губами от груди к животу и ниже.       Осторожно раздвинул ее ноги и припал губами к ней. Дарил ей незабываемые ощущения языком, с каждым движением приближая ее к оргазму. Она судорожно провела рукой по его голове и сомкнула пальцы в его волосах — было больно, но чертовски приятно чувствовать, как она зашлась мелкой дрожью прямо у него на губах.       — Какая же ты нежная!       Вытер с губ лишнюю влагу и вернулся к ее поцелуям. Канна быстро училась и отвечала теперь так же умело, как и он. Но в движениях ее губ чувствовалась усталость: нужно было дать ей отдохнуть после вспышки наслаждения. Вот только тело больше ждать не хотело.       — Возьми его в рот…       Она поняла, чего он хочет, но сразу не решилась. Долго примерялась к бесстыдно торчащему члену, пока не смогла обхватить его ладонью и коснуться языком. Потом догадалась обхватить губами головку и поводить вверх-вниз. Ее рот был обжигающе горячим. Он и так был на грани, поэтому вскоре отстранил ее и выплеснулся, едва успев прикрыть головку рукой.       Они долго лежали молча, обнявшись. В этот момент он видел в ней не объект страсти, а единственного человека, рядом с которым мог забыть, что он никому не нужен. Эмика и Хисао жили своими заботами, каждый искал что-то для себя. А Канна… Канна принимала его таким, каким он был. И все же он понимал — это неправильно. Ее не должно было быть здесь, но она нарушила множество правил, чтобы оказаться рядом. Такой самоотверженной любви можно только завидовать.       С той встречи прошла не одна неделя. Сегодня должна была случиться следующая. Его ждала новая порция нежности и удовольствия — он знал это наверняка.       Айто уже видел вдалеке хрупкий силуэт Канны — она спешила к месту встречи. Он шел следом, держа дистанцию, взгляд выхватывал каждый ее жест: не остановится ли, не обернется, не заговорит ли с кем-то. Но Канна была молчалива и уверена в себе. Она выучила правила игры.       В их встречах было неправильно все. И если Канна потеряла голову от чувств, то ему нельзя лишаться рассудка. Поездка в Германию, которая раньше казалась далекой, с каждым днем становилась все ближе. Нужно было беречь силы и деньги, а не тратить их на сиюминутные удовольствия. И думать о том, как решить вопрос с Утой и профессором.       Айто остановился у навеса передвижной закусочной. Старик-продавец и повар в одном лице что-то переворачивал щипцами в кипящем масле, не замечая возможного покупателя.       — А что, дядя, говорят, это спокойный район? — заговорил он.       Тот не расслышал или сделал вид и лишь предложил креветки в хрустящей панировке. Потом пододвинулся ближе и шепнул:       — Какое уж тут спокойно? Вчера патриоты устроили митинг, разгромили лоток корейца. А сейчас вон, кто-то трется здесь с раннего утра, — он кивнул на небрежно одетого парня примерно ровесника Айто. Надо же — он и правда не заметил его!       Пришлось протянуть старику несколько монет и взять горячий бумажный кулек с креветками-темпура.       В это время Канна наверняка уже зашла в номер и томилась в ожидании. Айто же повернул в противоположную от гостиницы сторону и пошел домой. Слишком много сил отнимали эти встречи. Если Канну устраивали подобные приключения, то его тяготили возможные последствий. Да и скрывать часть жизни от Эмики и Хисао он больше не хотел.       К тому моменту, как он дошел до дома, креветок почти не осталось — съел по дороге. Лишь одна уцелела. На энгаве лежало несколько убитых ящериц, а рядом сидела довольная Ня-чан. Он протянул кошке хрустящую креветку. Та долго принюхивалась, но потом ухватила зубами и съела.       Хисао уже был на работе. У очага хлопотала помощница по хозяйству. Он попросил ее не шуметь и разбудить его через несколько часов.       

***

      Узкие улочки по дороге к дому тонули в мягком, золотисто-янтарном свете майского вечера. В воздухе витал запах свежевыстиранного белья, из лавок тянуло паром от кипящих котлов с лапшой. Со дворов доносились обрывки разговоров, детский смех, шелест щетки по циновкам.       Айто встретил ее у выхода с работы. Они шли рядом, но он чуть опережал, слегка наклонившись вперед — будто спешил. Руки в карманах, пальцы постукивали по ткани — его привычка, когда он сдерживал слова.       — Сегодня все прошло удивительно спокойно, — начала она, чувствуя, как слова сами рвутся наружу. Нужно было обязательно поделиться с ним! — Пациенток было немного, зато обсудили с доктором один интересный случай. Девушки-санитарки, конечно, работают скорее из любопытства, чем из желания помогать… но все же у них умелые руки. Представь, они верят, что можно вызвать дух возлюбленного себе во сне! Айто улыбнулся и спросил:       — Но само место работы тебе понравилось?       — Еще бы! Теперь я хоть немного понимаю, что ты чувствуешь на своей. А еще знаешь, я думала на досуге о том, что ты сказал утром насчет Хисао…       — И что же? — спросил он, словно очнувшись от глубокого сна.       — На Хисао возложена серьезная работа, почти как на нас с тобой. И ты прав — он должен идти впереди умов, а не плестись за ними. Он должен направлять.       — Вот это я и хотел тебе сказать, — улыбнулся он краешками губ.       Его губы показались ей чуть пухлее обычного, будто он только что проснулся.       — Сегодня ты выглядишь отдохнувшим, — заметила Эмика, стараясь, чтобы голос звучал просто, без подтекста. Но внутри ждала, что он поймает ее взгляд, задержится дольше, скажет что-то еще.       — Наверное, потому что сегодня не было работы, — ответил он и после короткой паузы добавил: — Пойдем поужинаем. Тут рядом есть неплохая лапшичная.       В лапшичной пахло мясным бульоном с имбирем. Они сидели за низким столиком, и пар от мисок поднимался легкой дымкой. Айто рассказывал, чем клиника Китагава отличается от университетской больницы. У Китагавы тихо и спокойно, никто не спорит по мелочам. Эмика слушала, кивали и ловила себя на том, что хочет запомнить каждую деталь — как он держит палочки, как хмурит брови, выбирая слова. С ним было приятно проводить время: можно быть самой собой, спорить о политике, говорить о жизни и делах или просто молчать.       В такие моменты казалось, что все может быть иначе. Что он сделает шаг навстречу. Но мысль о его скором отъезде в Германию тенью ложилась над них. Все труднее было делать вид, будто она ничего не замечает.       Когда они вышли на улицу, воздух оказался прохладнее. Лампы на углах домов отбрасывали мягкий желтый свет, вдали слышались голоса вечерних гуляк. Айто набросил ей на плечи пиджак.       Эмика замедлила шаг, желая хоть немного продлить вечер.       — Ты часто там бываешь? — спросила она про лапшичную.       — Нет, — он чуть повернул голову, но глаза остались устремлены вперед. — Но иногда полезно менять привычные места.       Она хотела сказать что-то важное: напомнить ему о скором отъезде, о том, что время уходит, что… она все еще ждет его шага. Но слова застряли в горле. А надо ли говорить?       Они миновали небольшой мостик. В воде отражались огни, и Эмика поймала себя на мысли: если бы он сейчас взял ее за руку, это был бы знак.       — Эмика, — вдруг сказал он, не оборачиваясь.       — Да?       — Сегодня ты выглядишь довольной. Работа в клинике тебе идет.       Сказано было так просто, будто речь шла о погоде. Но у нее внутри все заиграло от счастья. Ей хотелось, чтобы он видел в ней не только сестру или подругу.       — Наверное, — тихо ответила она. — А тебе… — не удержалась от улыбки, — тебе стоит почаще выглядеть отдохнувшим.       Он ничего не сказал.       Когда они подошли к перекрестку, он едва заметно коснулся ее ладони и медленно провел пальцем вверх по запястью. Движение было легким, почти случайным, но она знала — он сделал это не просто так. В груди дрогнуло, по коже пробежала теплая волна. Та самая, что всегда настигала ее, стоило подумать об Айто как о мужчине.