37. Летний вечер

      — Иди к мамочке!       Ута, присев на колени в мягкую траву, тянула к себе малыша — пухлого, босоногого, в короткой светлой рубашке, которая все время сползала с одного плеча. Мальчик, хохоча, вырывался, топтался по траве босыми ножками и снова падал в объятия матери. Она щекотала его, он заливался смехом, а в его черных глазах играли солнечные блики.       Вечер был теплым. Солнце медленно клонилось к закату, и его золотистые лучи ложились косыми полосами на гравийные дорожки сада. В густой листве акаций звенели поздние цикады, а запах нагретой земли и свежескошенной травы смешивался с ароматом цветущих у пруда лилий.       Профессор Бейм сидел в беседке рядом с Айто и задумчиво курил, наблюдая за Утой, играющей с их общим ребенком.       — Когда я только приехал сюда, думал, что с легкостью вернусь обратно, — произнес он, и его голос потонул в беззаботном смехе ребенка.       Айто молчал, погруженный в собственные мысли. Если профессор знал, на что идет, то он — нет. Когда-то Айто считал таких людей счастливчиками: те, кто попадал на заграничную стажировку, казались ему избранными. Теперь же предстоящая поездка в Германию вызывала только тревогу. Последние недели он чувствовал, будто на шею набросили петлю и с каждым днем ее затягивали все сильнее.       — Но вы подали мне хорошую идею! Я бы никогда не догадался выкупить ее у хозяйки.       — Вы дали ей шанс стать свободной женщиной. Главное теперь — чтобы она этот статус сохранила. А для этого понадобится ваша помощь, даже когда вы будете на другом конце света.       — Об этом не беспокойтесь, все уже улажено. Этот дом останется ей и нашему сыну, а в банке лежат деньги, которых хватит на воспитание ребенка до совершеннолетия. Мои друзья присмотрят за ними.       Айто поступил прямо вопреки просьбе Арисы. Алчная женщина не желала отпускать Уту, когда увидела, какой выгодный трофей та сумела привлечь — заграничного профессора. Надеялась, что после него найдется еще кто-то не менее заметный и щедрый. Иностранцы, как правило, не жалели денег на японских жен.       Он мог бы послушать Арису и не вмешиваться. Ута вернулась бы в «Персик», профессор — в Германию. Для него самого в этом не было никакой выгоды. Вскоре Ута стала бы временной женой для кого-то еще, но ребенок точно не входил в ее планы.       — Вы так переживали за ее судьбу… Скажите, откуда вам известно столько подробностей о ее жизни? Вы, случайно, не знакомы?       Айто ждал этого вопроса. Ута могла проговориться о нем и их встречах, но он был уверен: этого не случилось. Поэтому он не стал отвечать прямо, а рассказал настоящую причину своего вмешательства.       — У меня есть друг из похожей семьи. Его мать, будучи гейшей, встречалась с видным самураем. Так он и появился на свет. Спустя несколько лет отец надумал выкупить ее, но было поздно: она заразилась сифилисом и всю оставшуюся жизнь боролась с болезнью. Лечение оказалось недостаточным и несвоевременным: она умерла, не дожив и до сорока. Моему другу повезло больше, но согласитесь — слишком тяжелая судьба, не так ли?       Вспоминая Фумию, Айто невольно подумал о том, как впервые встретил его в больнице — тогда он ходил по кабинетам в поисках универсального лекарства для Хитоми. Сейчас Фумия совсем другой человек: уважаемый, влиятельный, и это уже к нему приходят с просьбами, а не наоборот.       После короткой паузы Айто спросил:       — Интересно, в Европе куртизанки сталкиваются с теми же проблемами?       — В плане болезней — да, но у нас, немцев, совершенно другой взгляд на брак и семью. Если японец может без зазрения совести содержать куртизанку, то у нас, если станет известно, что кто-то содержит женщину на стороне, это — большой скандал. Кроме законной жены, иметь другую запрещено: это грех. И все же многие пользуются их услугами, но старательно скрывают это. В вашей стране другие нравы и вера — если на праздники поклоняются изваянию фаллоса, значит, мораль менее строга. Но пройдут десятилетия — и, возможно, европейские обычаи укоренятся повсеместно в Японии.       За пышными гортензиями звенел смех Уты и звонкий голосок ребенка. Профессор, щурясь от солнечных бликов, докурил трубку и продолжил:       — В Берлине зимний семестр начинается в начале ноября. Первые дни уйдут на регистрацию в университете, оформление в медицинской коллегии и получение доступа к библиотекам. Лекции — по утрам, в основном по внутренним болезням, хирургии и патологии. После обеда — практика в клинике: будете ассистировать в операционных, вести истории болезни, возможно, работать в анатомическом театре. И самое главное — сразу начинайте исследование! Вы знаете, немцы педантичны: каждое опоздание фиксируется, а за неявку без уважительной причины могут исключить с курса. Тогда придется возмещать все расходы государства на ваше обучение.       Все это Айто уже слышал не раз: и от профессора, и из дневников с письмами бывших студентов, и от тех, кто успел вернуться.       Бейм стряхнул пепел и слегка подался вперед:       — Финансирование поездки идет не только из казны Министерства образования. Каждый год виконт Мизутани вносит немалую сумму, чтобы поддержать лучших студентов. Это, так сказать, его личный вклад в будущее страны.       При упоминании виконта Айто подумал: возможно, тот уже знает, что он не помог Арисе. Но кто такая Ариса для виконта? Красивая кукла, к которой он иногда приезжает развлечься? Вряд ли у нее есть достаточно влияния, чтобы ему навредить. Да и все это уже не имело значения: завтра его здесь не будет.       — Ладно, не стану вас задерживать, — наконец произнес профессор. — Завтра встречаемся в восемь у вокзала Симбаси. Оттуда — в Иокогаму, на пароход.       Айто помедлил, не до конца осознавая, что это последний вечер. Пора было прощаться с профессором здесь, в саду, где они провели так много часов за научными беседами. Это не было прощание навсегда — скорее очередная перемена места. И все же он говорил себе: «Это не последняя встреча. Будут еще. Только уже в другой обстановке».       Низко поклонился профессору и поспешил выйти на улицу. Мимолетом глянул на дом: сквозь кусты жасмина увидел Уту с ребенком. Особых чувств она, как и прежде, не вызывала, но теперь он мог быть спокоен за нее.       Айто поймал рикшу, едва тот высадил предыдущего пассажира. Назвал адрес и, запрыгивая в коляску, бросил коротко:       — Быстрее!       Парень бежал резво. Дорога мелькала под колесами, сливаясь в сплошную серо-золотистую ленту. Жара не спадала даже вечером: воздух стоял тяжелый, влажный. Айто чуть ослабил ворот темно-синего хаори, но облегчения это не принесло. Петля вокруг шеи сидела крепко — и завтра, у вокзала Симбаси, затянется окончательно.       Все документы из университета и Министерства образования, рекомендательные письма — на месте. Теплые вещи и обувь уже уложены: в Берлин он прибудет в середине октября. Зимы там, говорили, почти как и на Хоккайдо, а то и холоднее. Радовало лишь то, что дома в Германии отапливают — не придется мерзнуть у переносной жаровни. Профессор Бейм рассказывал многое, но одно дело — слышать, а другое — испытать самому. Там все будет иначе, и эта неизвестность тревожила и манила. Единственное, о чем он не волновался, — язык. За годы учебы и работы с профессором он овладел немецким достаточно, чтобы чувствовать себя уверенно. С ним, к слову, они всегда говорили только на немецком — и это было несомненным преимуществом.       Иное дело — его спутники. Хиро читал по-немецки неплохо, но в устной речи путал слова. Танака обладал редким талантом в медицине, но вымолвить что-то по-немецки не мог. Кобаяси был большим шутником, но при ответах терялся. Лишь Нагано и Морита могли сравниться с Айто по уровню знаний и владению языком.       В университетской больнице его провожали тепло — врачи, медсестры, даже младшие санитарки.       — Возвращайся уже с ученой степенью, — шутили они, подталкивая его в спину.       Он сомневался, что снова окажется в тех стенах: после Германии перед ним наверняка откроются другие дороги.       Впрочем, больница оставила и неприятные воспоминания. С самого начала он видел, как студенты обходили больных стороной, боясь запачкать руки. Как фармацевт воровал морфин, списывая его на «лечение бедняков». Как у старого пациента от пролежней началось заражение крови, но врачи решили: «не стоит тратить средства на безнадежного». Чего стоила одна лишь эпидемия холеры…       И все же запах карболовой кислоты и чистого белья стал почти родным, запахом настоящей работы. Там он был не просто ассистентом — его руки возвращали движение, облегчали боль, дарили надежду.       Рикша свернул на узкую улочку, и Айто поймал себя на улыбке. Все эти утренние обходы, ночные дежурства, благодарные глаза пациентов, которые снова могли ходить, дышать, жить, — делали его жизнь наполненной. Не было ни усталости ни сомнений, лишь тихое удовлетворение от дела, которому он принадлежал.       В голове еще звучали слова Фумии, когда тот на прощание сказал: «Делай то, что должен. Ты нашел свое место — и это хорошо. Иди вперед и не оглядывайся».       Сказано это было почти без интонации, но тонкая морщинка у глаз выдала его.       Айто помнил Фумию разным: на берегу Сумиды, рассказывающим о разговоре в «Сладком Персике»; за письменным столом в кабинете шелкоткацкой фабрики, рассуждающим за бокалом виски о женщинах; мило беседующим с Мичи в ресторане; ругающим родственников, сидя у него дома и осторожно пробующим поджаренный рис. Помнил, как они вместе поднимались на Фудзи, как сидели за одним столом с еще живой Хитоми и виконтом, и главное — их первую встречу в университетской больнице.       Да, были и другие разговоры — те, где Фумия упрямо сватал ему Канну, будто это было само собой разумеющееся. Были моменты, когда его взгляды на жизнь казались Айто излишне прагматичными, почти холодными. Но сейчас, под равномерное покачивание рикши, это все растворялось, как ненужный шум.       Вечерний свет ложился на город мягким золотым налетом, играя тенями на мостовых. Колеса глухо шуршали по камню, а редкие прохожие провожали его рассеянными взглядами. С каждым поворотом улицы Айто чувствовал, как Токио уходит прочь: шум лавок, запах жареного угря, гул разговоров из чайных.       Мысли возвращались к Канне. Их несостоявшаяся встреча до сих пор не отпускала его. Следовало встретиться и сказать все, как есть. Но он пожалел ее: написал письмо и спрятал его в их тайное место у основания стены, между камнями. В письме было все, что он мог сказать: как она и просила, он не станет заставлять ее терять лицо. Их встречи окончены — ведь будущего у них не было и быть не могло.       Разрывая с ней отношения, он понимал: этим сделал ей больнее, чем мог представить. Дал подержать счастье в руках, а потом отнял. Она не заслужила этого… Пусть через три года, когда он вернется, она будет замужем и забудет его.       Но тяжесть на сердце была не от Канны — тяжелее всего было думать о предстоящем прощании с Эмикой. Он еще не знал, как выдержит ее взгляд, когда придет время сказать последнее «до свидания».       Рикша миновал перекресток, и город в вечернем свете уже казался чужим — как гравюра, которую завтра снимут со стены.       Дома его встретила Ня-чан: вертелась у ног, будто тоже понимала, что придется расстаться надолго. Хисао еще не вернулся. Потом послышался шелест одежды, и из дальней комнаты вышла Эмика. Айто остановился в дверном проеме, а она — на границе света и тени. Бросила короткий взгляд и обхватила себя руками за плечи.       Он не услышал от нее ни слов, ни привычного приветствия — все было сказано раньше. Теперь оставалось только молчание: густое, почти осязаемое. И взгляд… Взглядом они держали друг друга крепче, чем могли бы руки.       В ее глазах смешались тоска, желание и прощание. И вдруг пронзила мысль — безрассудная, горячая: взять ее, сделать своей, оставить в ней частицу себя.       В ее взгляде мелькнуло что-то до боли знакомое — то самое, что когда-то видел у Канны, в те минуты, когда она не прятала чувства. Глаза Эмики наполнились слезами, по щекам скользнули мокрые дорожки.       Айто шагнул вперед, обнял ее, прижал к себе. Позволил их сердцам биться рядом, дышать в унисон. Вдохнул запах ее волос, пряный, с горечью алойного дерева. Почувствовал ее ладони у себя на спине. Провел руками от плеч вниз к талии и снова вверх. Хотелось запомнить каждую линию ее тела — без слоя одежды между ними.       Эмика рвано выдохнула. Она все еще плакала.       — Я ведь еще не уехал… не плачь, — прошептал он, обжигая ее кожу дыханием. Почувствовал, как она вздрогнула, и обнял крепче. — Любимая моя, я здесь, перед тобой.       — Айто! — она подняла заплаканные глаза, по щекам снова прочертились мокрые полосы.       Он мягко провел подушечкой пальца по ее щеке, стирая слезы, потом коснулся пальцем губ облизал его. Наклонился, слизнул слезу с другой щеки, оставив легкий поцелуй на скуле.       — Зачем лить соленые слезы? — прошептал и снова услышал ее рваное дыхание — но уже не от горечи, а от чувства, которое накрыло их обоих. Он коснулся губами ее виска, там, где кончается линия волос и кожа особенно чувствительна.       Эмика неуверенно провела пальцами по его щеке — это было невероятно приятно. Опустилась к шее, очертила затылок. Айто прикрыл глаза: ее пальцы творили с ним что-то необъяснимое. И вот она коснулась его шеи губами, там, где бьется артерия. Он нервно сглотнул, лишь бы удержать себя. Чувствовал, что теряет контроль. Хотелось сорвать с нее одежду и забыть все, что было и будет.       — Эмика… — глухо прошептал, чувствуя, как пересыхает горло. — Прости. Я так и не смог разлюбить тебя.       Она подняла взгляд. Слезы исчезли. Глаза ее горели, зрачки расширились, щеки порозовели. Какая же она была красивая! Быстро обвела языком красные, пылающие губы и собиралась что-то сказать, когда…       — А мне можно с вами? — раздался знакомый голос.       Они обернулись. Айто инстинктивно заслонил плечом стремительно краснеющую Эмику. У двери стоял Хисао — с легкой, почти ленивой улыбкой и взглядом, в котором не было ревности, лишь насмешливый интерес.       — Больше ты ничего не хочешь? — бросил Айто.       — Я щёчу принес! Пока все не выпьешь, никуда не поедешь. А не то, что ты подумал. Нужны вы мне очень…