38. Девять жизней

      — Наряд у тебя сегодня странный, — хмыкнул Хисао, скользнув взглядом по Эмике с головы до ног. Потом присмотрелся внимательнее и едва не присвистнул: — Ты что, его одежду надела?       — А что такого? — она сделала вид, будто удивилась, но почему-то считала, что он заметит ее новое-старое хаори темно-синего цвета раньше. — Немножко ушила то, что носил Айто.       — Разве у тебя своей одежды мало?       — Я захотела надеть именно это. Для осени самое то.       — Так уж понравилось?       Эмика неопределенно пожала плечами: пусть думает, что понравилось. Все равно он вряд ли до конца понимал ее чувства к Айто. И она не хотела, чтобы понимал — даже после того, как едва не застукал их на горячем. Казалось, никто, кроме нее и Айто, не должен знать об этом. Между ними ведь зародилось нечто новое, и если бы он не уехал…       Его не было уже полтора месяца. Конечно, это не три года, но сейчас она была готова на многое, лишь бы вырвать из окружающего мира хоть какое-то напоминание о нем.       Первые дни после его отъезда прошли для Эмики будто во сне. Казалось, вот-вот он вернется с работы, крикнет: «Я дома!» — и все снова станет как прежде. Но дом оставался пуст. И это ощущала не только она.       Ня-чан обнюхивала книги, оставленные Айто. Эмика специально не убирала их. Кошка иногда садилась на то место, где он спал и жалобно мяукала, будто искала хозяина. Потом Эмика расстелила его футон — вроде как для кошки, но сама не заметила, как стала спать на нем. Прижималась к одеялу, еще хранившему его запах, и засыпала, стараясь представить, что он рядом.       Она надеялась, что Айто приснится, но за все это время так и не увидела его во сне. Раньше смеялась над суевериями и считала глупыми девушек из клиники, которые пытались вызвать дух любимого через сон. А теперь решила сделать то же самое: клала его фотографию под подушку и засыпала с мыслями о нем. Может, этот способ срабатывал только на тех, чей возлюбленный оставался в Японии, а не на другом конце света…       Позже она стала носить его домашнее кимоно — слишком широкое, с длинными рукавами, которые приходилось подвязывать. А недавно решила перешить его одежду под себя. Получилось неплохо!       — Столько времени прошло… наверняка уже приехал, — пробормотал Хисао, доставая из кармана спички, и нехотя поплелся на улицу курить.       Все чаще Эмика ловила себя на том, что мысленно идет за ним следом, представляя, что Айто видит сейчас. Перед отъездом он подробно рассказывал свой маршрут: через четыре дня — Нагасаки, еще через четыре — Шанхай. Ей всегда было любопытно, как живут люди в соседней стране. Через десять дней — Сингапур: индийские торговцы, китайские кули, британские офицеры… Еще неделя — и он на Цейлоне. К этому времени наверняка уже перепробует все экзотические фрукты. Потом — Аден: жара, песок, совершенно иной мир. Оттуда — Суэц и Порт-Саид. Эмика специально расспросила Кусоноэ-куна о плавании, и он рассказал ей, что прохождение Суэцкого канала Айто непременно опишет в дневнике. Еще десять, может, чуть больше дней — и Неаполь. Это уже Европа: настоящая осень, скорее всего, холоднее, чем в Японии. Из Неаполя он отправится поездом в Берлин — дорога займет меньше недели.       В библиотеке она находила гравюры с видами Берлина и подолгу рассматривала их. Город, где дома выше любых токийских зданий, соборы, подпирающие шпилями небо, и река, закованная в камень. Она пыталась представить, как он идет среди этих людей, чуть ссутулившись, как всегда, и внимательно всматривается в лица. Наверняка там уже холодно, и Айто время от времени греет застывшие пальцы дыханием. Эмика подложила ему в вещи шерстяную шаль, которую он когда-то подарил ей на праздник: ему нужнее, а она как-нибудь перебьется.       — Здесь проживает госпожа Накамура? — послышался мальчишеский голос из-за ворот.       Эмика напряглась: кому могла понадобиться она, да еще по фамилии? Осторожно выглянула на энгаву. Надеялась увидеть Хисао, но тот уже шел к воротам.       — Мне нужна Накамура Эмика, будьте добры ее позвать! — сказал паренек в форме почтальона.       Эмику не нужно было звать дважды: сорвалась и босиком побежала. Не помня себя, черкнула в бланке иероглифы имени и уже читала телеграмму.       «Приехал. Люблю».       От радости она была готова танцевать вальс с маленьким клочком бумаги на глазах у Хисао и удивленного почтальона. И закружилась, ступая по мокрой земле, усыпанной желтыми листьями.       Он приехал! Значит, долгая дорога позади, и он готов приступить к учебе. Если в Токио утро, значит, там сейчас глубокая ночь. Спит ли он или, как прежде, учится по ночам?       Люблю. Люблю. Люблю. Она готова была повторять это единственное слово до бесконечности. Оно было обращено к ней. И телеграмма — ей. А значит, любит он именно ее: сказал ясно и точно, не оставив места для домыслов.       — Ты хоть понимаешь, сколько денег стоила ему эта телеграмма? — одернул ее Хисао.       — Да, он сам обещал мне! — пропела она и поспешила собираться на работу.       — А потом будет впроголодь сидеть из-за твоих прихотей, — проворчал он ей вслед.       Эмика давно не приходила в клинику такой радостной. В последнее время ей даже делали замечания: мол, неприлично девушке вроде нее ходить с вечно хмурым лицом. Напарницы перешептывались, санитарки и вовсе не стеснялись обсуждать ее прямо при ней. Даже госпожа Китагава начинала тревожиться. Теперь же для тревоги причин больше не было.       Первое письмо пришло за несколько дней до новогодних каникул. Айто писал, что провел первую операцию в академическом госпитале «Шарите» и начал работать над исследованием. Поздравлял с Новым годом — письмо датировалось последними числами октября. Прислал несколько открыток с видами Шанхая, Суэцкого канала, Берлина и свою фотографию. Эмика пыталась уловить на его лице какие-то перемены, но все казалось таким же, как прежде. Жаль, что фотография не могла передать тембр его голоса и тепло рук… Пожалуй, это был лучший подарок к Новому году! Тем же пароходом она отправила в ответ пачку пухлых конвертов.       Гордость за Айто переполняла ее. Она с радостью рассказывала всем вокруг, что он теперь проводит операции в Германии. Утром и вечером забегала в святилище рядом с клиникой — благодарить богов и снова просить их за Айто.       Сакура уже цвела, когда в одно из таких посещений она, как и всегда, полушепотом произнесла:       — Храните его, куда бы он ни шел. Пусть всегда возвращается живым и невредимым.       — А есть ли смысл молиться за того, кто ни в бога, ни в черта не верит? — раздался за спиной тихий голос.       Эмика вздрогнула и обернулась. На каменной дорожке стоял Фумия. Его лицо казалось спокойным, только уголки губ намекали на усмешку, а в глазах светилось что-то колкое.       — Почему ты так говоришь? — спросила она, все еще смущенная, но готовая возразить.       — Потому что Айто именно такой, — Фумия сделал шаг и оперся обеими руками на трость. — Своенравный. При всей своей открытости и желании помочь он всегда сам решает, что можно другим знать о себе, а что — нет. Я знаю его с одной стороны. Ты — с другой. Хисао или кто-то еще — с третьей.       Эмика нахмурилась, но ответила спокойно:       — Это свойственно всем людям. Мы показываем окружающим лишь ту сторону себя, которую считаем нужной.       Фумия качнул головой:       — Нет, у него иначе. Он, как кошка, имеет девять жизней. И все они проживаются им одновременно — вместе, но никогда до конца не пересекаются.       Он замолчал, и между ними надолго повисла тишина. Эмика крепче сжала амулет.       — Ты специально нашел меня здесь, чтобы наговорить гадостей об Айто? Какой же ты тогда ему друг?       — Тебе неприятно? — кажется, он не ожидал отпора и сразу отступил. — Прости, не думал, что тебя это так заденет. В последнее время я сам не свой.       — Переживаешь из-за Мичи? — мягко спросила она.       — Спрашиваешь еще… Ее постоянно рвет, а я не знаю, как помочь.       — Такое бывает. Как раз на этом сроке. Но это не совсем норма — ей нужен полный покой. К двенадцатой неделе пройдет.       — Ровно то же самое сказала госпожа Китагава.       — Раз ты все знаешь, уже легче.       Фумия еще немного постоял и ушел. Эмика проводила его внимательным, чуть настороженным взглядом, словно пытаясь понять, что скрывалось за его словами о девяти жизнях.       В последующие дни эта фраза не раз всплывала в памяти: девять жизней, проживаемых одномоментно и никогда не пересекающихся. Сначала слова Фумии вызывали лишь раздражение. Сказал бы он это при Айто! Нет же — дождался, зараза, пока тот будет далеко, и только теперь заговорил. Может, они поссорились перед отъездом?       И снова мысли возвращались к Айто. Думать о нем по утрам и перед сном стало ее маленьким утешением. Если Хисао уже не мог слышать его имя, а в клинике о личном не особо поговоришь, то думать — никто не запрещал.       Утро в Японии наступало раньше, чем в Берлине. Когда Эмика просыпалась, возможно, Айто только ложился спать. Она мысленно желала ему спокойной ночи, вспоминая, как он засыпал в позе эмбриона, и Ня-чан неизменно находила себе место рядом с ним.       Вечером Эмика засыпала с мыслями о нем: наверняка сейчас он готовится к лекциям или идет на практику. В мечтах представляла, как он накрывает ее одеялом, ложится сзади, обнимая за талию. В самых дерзких фантазиях она гладит его тело, ощущая под ладонями теплую, гладкую кожу. Он покрывается мурашками — не от холода, а от удовольствия. Помнила, как в день перед отъездом коснулась губами его шеи: он едва слышно вздохнул, задержал дыхание, на по коже тут же пробежала дрожь, сказавшая о его чувствах громче всяких слов.       Но представить, как Айто мог бы ее целовать или ласкать, она не могла. Стоило вспомнить, как он слизывал ее слезы, целовал в висок, — густой румянец заливал щеки даже в ночной темноте. Днем она и вовсе не позволяла себе думать о нем так откровенно…       Постепенно будни начали отвоевывать ее мысли. Работа в клинике затягивала. Девушки-санитарки — веселые, но не слишком деликатные — то подтрунивали над ее «учеными» манерами, то переглядывались, слушая, как она говорит с госпожой Китагава на немецком.       Прошло некоторое время, и молодая жена Фумии снова появилась в клинике — теперь с жалобами на головокружения и предобморочные состояния. Позже выяснилось, что девушка боялась лишний раз принимать пищу, чтобы не вызвать приступ рвоты. Госпожа Китагава решила оставить ее под присмотром до самых родов.       Так как Ёшита Мичиюки была единственной пациенткой, оставшейся в клинике надолго, поток посетителей к ней не иссякал. С утра приходил Фумия, позже родители, но чаще — мать, сестры и подруги. Все старались если не накормить, то хотя бы развлечь ее. Присматривать за ней госпожа Китагава поручила Эмике.       В конце рабочего дня Эмика неизменно заходила справиться о самочувствии, проверяла пульс, давала успокоительные отвары. В палате пахло выпечкой и фиалковыми духами. Она не сразу заметила еще одну фигуру: в кресле для посетителей сидела Кама, перебирая кружевные перчатки. Завидев Эмику, девушка сделала легкий поклон, но не спешила поднимать взгляда.       — Эмика-сан! — обрадовалась Мичи, приподнимаясь на подушках. — Как хорошо, что вы зашли!       Эмика наклонилась, проверила пульс, оценила цвет лица: бледность ушла, глаза оживились. Уже собиралась произнести привычные наставления об отдыхе и питании, но Мичи, заговорщицки подмигнув, вдруг спросила:       — Расскажите, пожалуйста, как дела у Сато-куна? Сколько ни спрашиваю супруга — он так неохотно говорит о нем. Он ведь сейчас в Германии, не так ли?       Вопрос застал Эмику врасплох. Она чуть замерла, но быстро взяла себя в руки:       — Все хорошо, — ответила она ровно. — Он занят исследованием и оперирует в «Шарите».       — Ах, какой он умница! — мечтательно вздохнула Мичи, гладя округлившийся живот. Потом вдруг повернулась к Каме: — А я вот думаю, когда он вернется, обязательно сделает тебе предложение, Канна. Вы ведь были такой хорошей парой. Помню, как вы вместе заходили в тот ресторан на углу, — она тихо засмеялась. — Я тогда была такая дурочка, что даже подумала: может, Фумия делит с Сато-куном постель, раз у нас с ним все не получалось завести детей. Но супруг уверял меня, что это неправда, и даже пригласил тебя, Канна, вместе с ним, чтобы развеять мои подозрения.       Канна — или Кама, Эмика путалась в ее именах — заметно занервничала и даже попыталась уйти, но Мичи не отпустила, продолжая восторженно мечтать о Сато-куне.       У Эмики земля уходила из-под ног. Она держала руку Мичи, изо всех сил стараясь не выдать своего волнения. Слова про «хорошую пару» и «предложение» впились острыми иглами в грудь. Она перевела взгляд на Канну, надеясь уловить тень опровержения, но встретила лишь опущенные глаза.       — Госпожа Ёшита, вам лучше сосредоточиться на своем здоровье и здоровье ребенка, — произнесла Эмика наконец, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А обо всем остальном не беспокойтесь.       Она напомнила девушкам о режиме посещений и, не взглянув больше ни на Мичи, ни на Канну, вышла из палаты.       Девять жизней проживаются им одновременно — вместе, но никогда до конца не пересекаются.       В коридоре стояла тишина, лишь вдалеке звякала посуда из сестринской. Эмика прикрыла за собой дверь и замерла, будто боясь сделать шаг дальше. В горле встал комок. Слова Мичи не давали покоя: «вы ведь были такой хорошей парой», «когда он вернется, сделает тебе предложение»… И главное — этот смешок: вроде бы шутка, но в нем звенела жестокая правда.       Она медленно шла по коридору, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица — вдруг кто-то встретится. Но в голове уже клубились воспоминания. Невольно она начала перебирать эти «жизни», словно бусины на четках.       Первая — та, где они росли втроем, делили радости и печали поровну. Вместе учились читать, писать, считать и фехтовать. Сидели за книгами, выполняли мелкие поручения в консульстве, мечтали о Токио.       Вторая — та, где он был рядом, подолгу слушал ее рассказы, и с ним она чувствовала себя нужной и спокойной. В той жизни она просыпалась с мыслью о нем и засыпала в уверенности, что завтра он тоже будет рядом.       В третьей он был лучшим студентом — однокурсники говорили о нем с придыханием, профессоры уважали.       Четвертая — больница. Там он словно рыба в воде, но работа и учеба одновременно вытягивали из него последние силы. Пока его однокурсники веселились, он возвращался поздно ночью, с тяжелым взглядом, будто из другого мира.       Была и та, что началась с появлением Фумии. Айто исчезал на долгие дни без объяснений, заставляя гадать: жив ли он, вернется ли. А потом появлялся — целый, но со следами чужого присутствия: запах пудры, пятна помады на воротнике. Она не исключала, что у него кто-то появился, и была к этому готова. Рано или поздно он привел бы в новый дом жену.       Была жизнь и с чужими прикосновениями. Царапины на его спине, которые она когда-то списала на кошку… Какая наивность! Теперь-то ясно: это были ногти другой женщины. Возможно, из той самой жизни, куда ей не было доступа.       Как выяснилось, с Канной — или Камой? — у него тоже была своя, закрытая жизнь. Она вспомнила, как познакомилась с ней за несколько часов до того, как Айто принес отрез свадебного шелка и шпильки. Тогда стоило бы насторожиться, расспросить его, но она — влюбленная, доверчивая — даже не допустила такой мысли.       Может, к лучшему, что она тогда не согласилась на его предложение?       Эмика вздохнула. Получается, она знала одну из его «девяти жизней» — ту, куда он пустил ее. Остальные он тщательно прятал.       Пока Хисао не было дома, пришлось убрать спальное место Айто в кладовку. Убрала и его книги, чтобы не напоминали. Одежду, которую она перешила, вернула к прежнему размеру. Хорошо еще, что только подшила, а не отрезала лишнее! Вот удивится он, если узнает, что она носила его вещи…       Какой стыд — щеголять в мужской одежде перед Хисао, словно выставляя напоказ свою тоску по Айто! Как она вообще могла до такого додуматься?!       К середине осени Мичи родила здорового мальчика, и поток посетителей наконец иссяк. Прошел год с тех пор, как Айто жил в Германии. Скорее всего, у него там своя жизнь, и в письмах он показывал лишь то, что считал нужным.       Когда задули зимние ветра, пришла новая пачка писем. Он писал почти каждую неделю, но доходили они месяцами. В этот раз она не стала сразу отвечать и даже не спешила вскрывать конверты.       Напрасно. Две недели спустя все же решилась — и устыдилась своей горячности. Он сообщал, что клинический случай, с которым работал с первых дней, завершился полным выздоровлением пациентки. Та, как и Фумия когда-то, сломала ногу, но операцию сделали сразу, а потом — гипсовая повязка, массаж, механотерапии… Движение в суставе было полностью восстановлено.       Можно было строить тысячу догадок о его жизнях, о которых шептал Фумия и догадывалась она сама, но эти строки дышали неподдельной радостью. Даже спустя месяцы.       А может, это она просто разучилась верить ему? Поверила Фумии, хотя с самого начала чувствовала в нем нечто колкое, скользкое, способное менять обличья, чтобы добиться своего.       Насколько она помнила, еще в Хакодатэ Айто был молчалив и скрытен, но никогда не лгал ей. И едва ли стал бы сейчас. Хотелось задать все вопросы — но не письмом. Такое спрашивают, глядя в глаза, внимательно наблюдая за реакцией, взглядом, мимикой.       Весной 1891 года стало не до него. В клинике произошел казус, в центре которого оказалась Эмика.       Все началось с того, что у одного из новорожденных загноилась пупочная ранка. Эмика была уверена: перевязочный материал стерилен. Пока не увидела, как санитарка роняет марлю на пол, отряхивает и подает, будто ничего не случилось.       Она попросила заменить, но в ответ получила поток обвинений. Когда упомянула про микробов, санитарка отрезала: раз их не видно — значит, их нет.       С первых дней было ясно: она выделяется на фоне других девушек, даже окончивших курсы акушерок. Сначала ее побаивались, потом посмеивались, теперь — откровенно враждовали. И ладно бы только с ней! Но пострадал младенец, невиновный в том, что она посмела быть лучше остальных.       Госпожа Китагава узнала обо всем от нее, но мер не приняла — посоветовала искать общий язык.       Хуже всего было то, что разговор услышал Кусоноэ-кун. Что, если он ведет переписку с Айто? И тот узнает о ее поведении на работе? Даже если Эмика была права, скорее всего, со стороны она выглядела взбалмошной истеричкой. Может, и правда стоило взять чистую марлю и не раздувать скандал?       Через несколько дней Кусоноэ подозвал ее. Под ложечкой закрутилось нехорошее предчувствие.       — Скоро меня здесь не будет, — с оттенком сожаления сказал он.       — Уезжаете на практику? — предположила она очевидное.       — Меня пригласили в университетскую больницу.       Эмика едва удержала улыбку: там работал Айто.       — Хочу забрать и вас. Мне жизненно необходима толковая медсестра.       — Но я… — растерялась Эмика. — Я же акушерка, не медсестра!       — Полно вам! Девушка, которая без страха ходила на университетские лекции и, по отзывам, была не последней в учебе, просто не может не справиться. Что вам стоит сдать специальный экзамен и получить лицензию?       — Вы правы… это вполне возможно, — пробормотала она, скрывая смущение.       — Я поговорю с госпожой Китагава — все устроится.       Экзамены проводились раз в три месяца. Пришлось снять часть сбережений, чтобы попасть в список. В этот раз она была единственной девушкой среди претендентов — чем немало удивила всех. А потом удивила еще больше — своими отличными результатами. Об этом она гордо написала Айто. Пусть он и предостерегал от судьбоносных решений в его отсутствие, но это, казалось ей, было правильным.