39. Чужой среди чужих

      — Кто же вас так разукрасил? — пробормотал Айто, смывая кровавые подтеки с лица пациента. Молодому человеку досталось сполна: свернутый нос, рассеченная бровь и расплывающийся отек под глазом.       Вместо ответа парень тихо всхлипнул. Айто закончил протирать лицо и аккуратно ощупал переносицу. Перелома не было, только смещение.       — Потерпите, — предупредил он.       Одним точным, отлаженным движением вправил парню нос. Тот охнул от боли, но сразу стало заметно, как облегченно задышал. Пока Айто зашивал рассеченную бровь, пациент шипел и стискивал зубы, но не дергался. Когда все было готово, на раны легла аккуратная повязка.       — У вас очень чуткие руки. Видно, что и в Японии вы имели хорошую практику, — похвалил его старший хирург Вебер. Он был ровесником Айто, но выглядел непривычно: белесые короткие волосы на фоне светлой кожи придавали ей чуть красноватый оттенок. Вопреки бледности, глаза были карими — будто весь цвет его тела собрался в зрачках. Эти глаза смотрели цепко, внимательно, не упуская ни одного движения.       Айто чуть поклонился и принялся записывать данные пациента в журнал: молодой человек восемнадцати лет, пострадал в студенческой дуэли из-за политического спора.       — Часто здесь споры разрешают дуэлью? — спросил он.       — Да, но дуэлянты обычно не обращаются за помощью, — ответил Вебер и, взглянув на часы, добавил: — Ладно, раз уж пошли свернутые носы, пора по домам. Завтра Рождество. Заканчивайте с документами и ступайте отдыхать.       С первых дней в Германии Айто внимательно наблюдал за студентами. Здесь свято чтили университетские традиции, объединялись в бесчисленные сообщества и ощущали себя борцами за честь университета или своего объединения. Над ними не довлели требования общества или государства — каждый стремился к истине ради себя самого.       В Японии все было похоже, но несколько иначе. Иногда ему казалось, что система западного образования — как пальто с чужого плеча: вроде и сидит хорошо, но все равно не по себе. Следовало ли искать что-то свое? Скорее, нет. Просто нужно время, чтобы это чужое пальто немного разносилось и село по фигуре.       Там тоже кипели споры: о политике, о будущем страны. Вместо корпораций и сообществ — литературные и политические кружки. Их поединки проходили на словах — в сочинениях и газетных заметках. Хисао горячо спорил о будущем страны, Эмика упрекала его в жесткости методов, а Айто пытался удержать их между спором и мечтой.       Хотя… в Японии тоже случались драки и дуэли. Когда он только поступил в университет, у однокурсников возникло множество вопросов насчет статуса Эмики. Тогда и назначили поединок — сначала на тренировочных боккенах, а потом, после пары физкультуры, и на настоящих катанах. Зачинщиком был один из дворянских сынков; впоследствии он не справился с нагрузкой и был отчислен. Айто до сих пор помнил ту победу — как с ювелирной точностью оцарапал противника острием между ключиц. С тех пор интерес однокурсников к Эмике угас.       Позже стало не до пересудов: нагрузка была слишком велика. Те, кто не справлялся, надолго не задерживались среди студентов. Сейчас первые переживания казались такими мелкими и незначительными, будто их никогда и не было. Годы в университете пролетели слишком быстро: то, о чем раньше страшно было мечтать, стало обыденностью.       Казалось, еще совсем недавно Айто спорил с Эмикой и Хисао, шел на демонстрации в день обнародования Конституции среди таких же студентов, каким был сам. В торжественной обстановке произносил клятву врача и слушал напутствия профессоров. После окончания учебы он поступил на службу государству и народу. Его знание больше не принадлежало ему одному — оно стало общим достоянием. Он обязан был приложить все усилия, чтобы сохранить жизнь и здоровье пациента, помня, что жизнь каждого подданного — опора Империи.       Здесь, в Германии, он тоже не принадлежал самому себе. Снова учился. Пожалуй, будет учиться всегда — ведь наука не стоит на месте, и даже сельскому врачу необходимо постоянно совершенствовать знания и методы.       Только теперь он уже не был тем студентом, что когда-то сидел рядом с товарищами на лекциях Вирхова и Коха в огромных аудиториях университета Фридриха Вильгельма. Здесь у него была другая роль.       Когда в Токио профессор Бейм сообщил, что представил его кандидатуру для иностранной миссии, Айто не поверил. Где он и где дворянские отпрыски, для которых поездка в Европу казалась чем-то само собой разумеющимся? Он был уверен: его отклонят. А если и случится недоразумение, и его кандидатуру утвердят, — все равно придется отказаться. У него не было семьи, которая смогла бы оплатить расходы, связанные с пребыванием за границей.       Если он теперь находился здесь, значит, все устроилось наилучшим образом. За время долгого плавания Айто успел морально подготовил себя: экономить на всем, постараться найти работу и обеспечить собственное существование. Уже в Берлине его ожидало невероятное удивление — студентам из Японии полагалось содержание от правительства. Каждый из них представлял страну, и нельзя было допустить, чтобы они прозябали в нищете.       Этих средств хватало, чтобы снимать меблированную теплую комнату с прислугой, расположенную на равном расстоянии от университета и клиники, обедать каждый день в ресторане, по выходным бывать в опере, покупать книги и медицинский инструмент. Его товарищам часто не хватало денег: они жаловались родственникам на европейскую дороговизну, и те покорно присылали средства, не подозревая, что их взрослые сыновья давно пустились в кутеж.       Айто тоже звали с собой, но стоило вспомнить, что за его спиной — целая страна, косвенно оплачивающая его пребывание здесь, как всякое желание жить на широкую ногу исчезало. Да и не привык он к роскоши. Ему было достаточно того, что хозяйка по утрам приносила чай и выпечку, а по вечерам — тарелку вареного риса и кусок рыбы.       Его часто уговаривали сходить к столичным барышням, но с этим было проще: одно упоминание о невесте в Токио — читай, Эмике — мгновенно охлаждало пыл товарищей. Хотя находились и такие, кто возражал: у Мориты, например, тоже осталась невеста, но это не мешало ему ухлестывать за каждой хорошенькой девушкой. Кобаяси не интересовало ничего, кроме еды. Хиро и Танака были женаты, но это ничуть не мешало им заводить любовные связи. Что до Нагано — о нем почти ничего не было известно, но, судя по его разгульной жизни, не имело значения, осталась ли у него женщина в Японии или нет.       Внимание со стороны женщин Айто тяготило. Начиная с пожилой фрау — хозяйки дома, и заканчивая молодыми пациентками, все пытались привлечь его внимание. Казалось, в нем светился какой-то маяк, видимый лишь женщинам. И все же смотреть было особо не на что: за время учебы он просто вытянулся почти до шести сяку, а здесь отпустил усы и небольшую бородку. Эмика писала, что теперь он меньше всего похож на японца, однако и на немца он становиться не стремился — ярко-голубых глаз и светлых волос ему отродясь не видать.       Когда только приехал, часто ловил себя на том, что засматривается на необычный цвет глаз. Не то чтобы он никогда не видел такой внешности, но в Японии она встречалась куда реже. Иногда на ум приходила Ариса, и он тут же прогонял воспоминание с легким смешком: далеко она теперь и, наверняка, уже забыла о нем.       Его первый клинический случай, по которому он писал исследовательскую работу, касался девушки с такими же красивыми глазами и необычной внешностью. Пациентка была на два года младше его, звали ее Мария, не замужем, из зажиточной семьи, и приходилась профессору Бейму одной из многочисленных крестниц. Девушка каталась на велосипеде в поместье и сломала ногу — точно так же, как когда-то Фумия. Айто успокаивал ее, обещая, что к следующему Рождеству она снова будет танцевать на балу в туфельках на высоком каблуке. И действительно, вовремя предпринятые меры не дали развиться осложнениям, подобных тем, что случились у Фумии. Теперь девушка была полностью здорова, исследовательская работа закончена, хотя Айто все еще собирался внести некоторые правки, касающиеся посттравматической реабилитации.       Ощущение, когда он убедился в полном выздоровлении пациентки и отсутствии осложнений, было поистине незабываемым. Во время последнего визита Мария горячо благодарила его, приговаривая, что теперь сможет стать хорошей матерью. В Германии, как и в Японии, девушки мечтали скорее выйти замуж и родить как можно больше детей.       За дверью кабинета послышались шаги — несколько человек… показалось, или один из них в гэта? Дверь с грохотом распахнулась, и на пороге появились Нагано, Морита и Кобаяси.       — Ты все сидишь, затворник? — громко, совсем не по-японски крикнул упитанный Кобаяси, проходя внутрь, гулко стуча гэта. — Так можно и плесенью покрыться!       — Уже заканчиваю, — Айто устало обвел троих взглядом, затем как можно спокойнее, почти скучным голосом спросил: — Куда-то направляетесь?       — Конечно, направляемся! — отозвался Морита. — В «Централе» сегодня рождественское представление и ужин. Ты с нами?       — Зачем ты ему все сказал? — шикнул Нагано. — Теперь уж точно не пойдет.       — Ты прав, Нагано, — усмехнулся Айто. — Я сегодня пас. С раннего утра и почти до вечера с Вебером как на конвейере: сначала ушибы и вывихи, потом последствия драк. Сразу видно, люди празднуют. Устал, как собака.       — Мы тебя не работать зовем, — ухмыльнулся Морита, постукивая тростью. — Как раз отдохнешь, развеешься.       — Ты разве не слышал? Он сказал — пас! — громогласно крикнул Кобаяси. — Сато, будешь должен!       — Заметано! — крикнул Айто им вслед.       Немного выждал, пока ребята отойдут на приличное расстояние, и стал собираться сам. В этот раз даже не пришлось придумывать причину: день действительно выдался тяжелым. Сначала были пациенты с ушибами и подозрениями на переломы — последствие предпраздничных развлечений на катках и снежных горках, а к вечеру начались драки. Студент, которого он лечил недавно, был тому наглядным примером.       Снег, выпавший утром, к вечеру превратился в серо-черную наледь под ногами. Берлинское небо опустилось темным покрывалом, скрывая остатки лунного света. Город утонул бы в зимней серости, если бы не яркие, разноцветные флажки, ленты и гирлянды, развешанные повсюду. Окна витрин переливались мягким светом свечей и газовых ламп. Прохожие спешили, завершая дела перед праздником, и одновременно обменивалась приветствиями: мужчины приподнимали шляпы, женщины улыбались и кивали друг другу. Здесь праздник казался осязаемым, теплым, пронизывающим каждый уголок улицы — в отличие от тихого, сдержанного зимнего Токио, где новогодние торжества были семейными, а шум и веселье собирались разве что у храмов.       В последнее время он сторонился многолюдных мероприятий: чем больше людей было вокруг, тем острее ощущалось одиночество. Большинство шли парами или с семьями, разговаривали, смеялись. Нельзя сказать, что он был лишен общения или смеха, но разговаривать с близким человеком и с чужим — не одно и то же. Когда отплыл от японских берегов, всю дорогу чувствовал, будто ему отрубили голову, оставив ее в Японии, а тело продолжало бежать дальше. Со временем это чувство прошло, оставив после себя странный осадок, который среди людей лишь усиливался. Пришлось даже отказаться от редких посещений оперы — единственного развлечения большого города, от которого поначалу не мог отказаться: музыка успокаивала и уносила в свой мир звуков.       Айто постепенно свернул к набережной Шпрее. Легкий мороз покалывал щеки, фонари отражались в реке, создавая мерцающий золотой путь. Он остановился, опершись на перила моста.       В уме возникло сравнение с Сумидой в Токио: там вода была спокойнее, обрамленная деревянными домами и ветвями ив и сакур; здесь же река казалась широкой и торжественной, как и все вокруг, а мосты и дома, украшенные к Рождеству, создавали впечатление праздничного театра. В Токио жизнь была суетливой, но сдержанной, наполненной ароматами риса и дыма от очагов; здесь же — запах выпечки, хвои и горячего вина, шум и свет сплетались в яркий праздничный калейдоскоп.       Погрузившись в мысли, он поспешил дальше — осталось одно незавершенное дело.       Недавно он заметил среди сверкающих витрин небольшую ювелирную лавку. В крошечном окошке, едва различимом на фоне рекламных проспектов и блеска столичной улицы, поблескивали украшения из белого и желтого металла. Броши, кулоны, кольца отличались изяществом и филигранной отделкой. Он сразу представил, как по возвращении подарит Эмике серебряную брошь с розовым цветком — легкую, аккуратную, удобную для блузки или шарфа. Пусть только попробует отказаться! Быстро набросал идею на бумаге и показал мастеру.       Пожалуй, это было тем самым приобретением после набора хирургического инструмента, ради которого стоило экономить на ресторанах и опере.       Старик с крючковатым носом и острым взглядом положил на чашу весов готовую брошь. Добавляя по десятой доле грамма, уравнял чаши и пояснил, сколько весит металл и сколько камни. Затем снял изделие и протянул Айто. Брошь была маленькой, но в пальцах ощущалась тяжесть металла. Ювелир предложил рассмотреть работу под лупой. В обрамлении тонких серебряных нитей под светом газовой лампы сверкали розовые кварцы, искусно выложенные в виде цветка гвоздики. Это был его первый подарок для Эмики — не купленный готовым, а придуманный им самим, от идеи до воплощения.       Ей непременно должно понравиться!       Бархатная коробочка во внутреннем кармане пальто грела как-то по-особенному. Жаль только, что подарить Эмике он сможет не раньше, чем через год…       Иногда его посещала мысль пригласить ее сюда, чтобы тоже увидела этот мир, получила впечатления на всю жизнь. Профессор Бейм в шутку звал его остаться, заняться научной работой и исследованиями: практика ведь всегда найдется. Но Айто не воспринимал эти слова всерьез.       Он писал Эмике о приглашении в письме, но ответа пока не получил. В последнее время ее письма стали приходить с заметной задержкой, да и тон их изменился. Впрочем, он считал, что виновата в этом ее работа в клинике. Кто бы мог подумать, что девушки начнут завидовать ее образованности? Айто часто вспоминал себя, когда был медбратом, — в университетской больнице никто не следил за другими, все были при деле.       С неба начали срываться редкие снежинки. Они блестели и кружились в свете витрин, перемешиваясь с разноцветными гирляндами, оседали на еловых лапах, вифлеемских звездах и бумажных ангелочках. Снег усиливался. Прохожих становилось все меньше — большинство, должно быть, уже сидели дома за праздничным ужином. Поспешил и Айто, хотя идти было не к кому.       Хозяйка сегодня накрыла праздничный стол, даже зная, что он не относит себя ни к какой религии. Карп в пиве был особенно вкусным, а коричного печенья к чаю или кофе хватило бы на месяц вперед.       Он поднялся к себе, надеясь поработать, но всеобщая атмосфера праздника добралась и до него. Когда уже собирался лечь, в дверь постучала служанка и, рассыпаясь в извинениях, вручила конверт. Внутри оказалось приглашение на новогодний бал от бывшей пациентки, которой он однажды сказал, что к Рождеству она сможет танцевать. Устало вздохнув, Айто оставил конверт на столе: общение с пациентами вне больницы он считал моветоном.       Это было его второе Рождество в Берлине. В Токио уже наступило утро. Мысленно он обнял Эмику, пожелав ей провести этот день хорошо, и провалился в сон.