45. Пробуждение

      — Это ерунда, Сато-сенсей! — пытался шутить пациент, с трудом усаживаясь на кушетку. — Ударился на работе, но отец настоял, чтобы я пришел…       Весенний солнечный свет щедро заливал кабинет. Молодой мужчина, чуть младше Айто, собирался отправиться добровольцем в Корею, но непроходящая боль в колене нарушила его планы. Повышенная температура, желтоватый оттенок худого лица и испарина на лбу говорили о лихорадке.       Айто ощупывал колено, будто через кожу мог прочитать послание, оставленное чужой болезнью. Кожа была неестественно горячей. Сустав, некогда идеальный механизм сгибания и разгибания, превратился в бесформенную, отечную громаду. Он едва удержался, чтобы не цыкнуть, и лишь поджал губы — этого все равно не увидят сквозь марлевую маску.       В памяти вихрем всплыли лекции Коха о туберкулезе. Это не порча и не дурная наследственность, о которых даже сейчас с пеной у рта спорили столичные врачи. Это вполне материальная субстанция — микроскопические организмы в чашке Петри.       Айто отнял руку и посмотрел на пальцы, будто ожидал увидеть на них невидимые смертоносные бациллы. Он привез из Германии новые знания, но в этом кабинете это было все равно что заменить горящую свечу на электрическую лампочку: светит ярче, но толку мало, если знаешь: от туберкулеза нет ни вакцины, ни лекарства.       — Сато-сенсей? — в голосе пациента больше не было напускной бравады.       — Нисидзима-кун, выпиши направление в университетскую больницу! — бодро крикнул он, будто и не было секундной заминки. Пока пациент поднимался с кушетки, Айто отлучился вымыть руки, а затем, пока напарник писал, обратился к больному:       — Ваша болезнь не любит сырости и холода. Ей, как плесени, нужна влажность, чтобы процветать. Вам нужен сухой и солнечный климат. Если бы я мог прописать одно-единственное лекарство, это был бы билет на юг — в Кагосиму или еще южнее. Постарайтесь провести там хотя бы несколько месяцев. Если не получится уехать надолго, выходите на солнце каждый день, ловите каждый луч. Комнату нужно постоянно проветривать, даже зимой. Сейчас ваш организм ведет войну с инфекцией, и ему нужны ресурсы. Молоко — каждый день, парное или в кислое, по несколько чашек. Яйца — одно-два в день. Жирная рыба и мясо — говядина, свинина, курица — хотя бы небольшой кусочек. Ваша задача — стать сильнее болезни. Климат и питание — не вспомогательные средства, а основа, на которой все держится. Немедленно идите с этим направлением в больницу, вас примут на лечение.       Айто протянул ему направление и вернул деньги за прием — за советы он денег не брал из принципа. Понимал, что сейчас прописал лечение богатством и временем, а для многих это недостижимая роскошь. И это было самым трудным: он знал врага в лицо, но оружие против него имели лишь избранные. Легче было лечить изнеженных, залюбленных детей с зачатками сколиоза и плоскостопия, которых оберегали от любого движения.       Но пока оставалась надежда, оставался и смысл приходить сюда каждый день.       Чего нельзя было сказать о личной жизни.       Эмика жила отдельно уже два месяца. За это время он видел ее всего дважды: когда она забирала остатки вещей и когда пришла с Такеши по какой-то мелочи. Между ними выросла то ли стена, то ли пропасть — и преодолевать ее он не собирался. Слишком больно.       Глядя на Нисидзиму или других мужчин, Айто невольно спрашивал себя: может, с ним что-то не так? Вряд ли кто из знакомых имел бы настолько долгие и сильные чувства к девушке… Может, это разновидность душевной болезни?       Весной Нисидзима заканчивал университет. Как и договаривались, Айто должен был отпустить его на неделю, чтобы тот женился и вернулся в Токио. Нисидзима пригласил на свадьбу и его. Отказываться было некрасиво. Пришлось закрыть клинику и поехать с ним в префектуру Гифу.       Деревня Нисидзимы находилась в горах. Сначала долгий путь в переполненных поездах: после празднования серебряной годовщины свадьбы Их Величеств толпы приезжих возвращались домой. Торжества напоминали день Конституции, а от множества красно-белых флажков и бумажных хризантем до сих пор рябило в глазах.       Айто подшучивал над Нисидзимой, мол, тот специально выбрал дату свадьбы, совпадающую с императорской. Он вместо смеха в благоговейном страхе шептал, что, пожалуй, перенесет дату. Пришлось несколько раз успокаивать перепуганного.       Когда Айто ступил на землю, воздух опьянил свежестью. Он пах хвоей и влажной землей. Под ногами блестел от росы камень, вдали поднимались криптомерии, подпирая вершинами небо.       Свадьба была шумной, многолюдной, почти языческой мистерией. Сначала процессия направилась в храм у подножия горы, оттуда — в старый дом семьи Нисидзима с соломенной, почерневшей от времени крышей. Айто в том же наряде, что и на свадьбах Фумии и Эмики, чувствовал себя странно.       Его усадили на почетное место, подложив подушки. Он наблюдал, как братья жениха хлопали его по спине так, что тот едва не падал, но продолжал улыбаться. Сестры перешептывались и украдкой разглядывали круглолицую невесту. Старики-родители, улыбаясь, подносили ему, столичному доктору, саке. Дом гудел, звучали песни, и сквозь эту какофонию пробивался ясный мотив — единство.       Ранним утром Айто ушел вверх по тропе, выше деревни. Над долиной стоял туман, но здесь солнце пробивалось сквозь кроны деревьев.       Все в деревне были одной большой, крепкой семьей. Между ними чувствовалась связь — прочная, как горы и земля под ногами. В своей жизни он никогда такой связи не знал и вряд ли узнает. Он всегда оставался один, где бы ни был и с кем бы ни находился. Тонкая надежда на отношения с Эмикой рассеялась, как утренний туман.       Солнце осветило долину, подсветив лоскутное одеяло рисовых полей. С поразительной ясностью Айто понял: он обречен быть один. От него отказался весь мир. Как тогда, когда монах нашел его у статуи Дзидзо.       На следующий день Айто собрался обратно. По их уговору, Нисидзима оставался дома еще немного, чтобы потом забрать молодую жену.       В Токио он не позволил себе отдыхать и наутро поспешил в клинику. Не хотел слушать гнетущую тишину в доме. Раньше думал, что поступил благородно: Такеши — надежный человек, он даст Эмике полноценную жизнь, а не вечное ожидание. Надеялся, что ее свадьба станет для него горьким, но целебным лекарством, как прижигание раны.       Но рана не зажила, а стала глубже. Теперь это была не острая боль, а тупая, ноющая пустота. По утрам не хотелось вставать, но тело и разум, приученные к немецкому порядку, гнали к пациентам. Это было единственное, что удерживало его на плаву.       Потянувшись, чтобы свернуть постель, он вдруг заметил на ткани старого футона волос — длинный, прямой, черный. Волос Эмики… Но откуда?       Сердце замерло. Ее не было здесь уже давно, а его — еще дольше. Призрак ее присутствия, воплотившийся в одном-единственном волоске. Разум сразу предложил десяток объяснений: зацепился за одежду, принесен с улицы, остался в складках… Вряд ли бы она спала на его месте. Он не выбросил волос, а молча положил на стол — рядом со вскрытыми конвертами из министерств. Прошел почти год с тех пор, как он вернулся из Германии, но назначения на работу так и не получил.       Клиника действительно стала его спасением. Жалобы пациентов, диагнозы, исследования и поиск лечения отгоняли одиночество. Здесь он был доктором Сато, и здесь у него была цель.       Ближе к вечеру, когда уже собирался уходить, дверь кабинета издала привычный звук. Айто поднял взгляд и замер.       На пороге стояли Эмика и Хисао.       — Ты еще здесь? — участливо спросила она после приветствий. С замужеством ее красота стала иной: в глазах больше не было девичьего смущения. Эмика смотрела прямо, уголки губ изогнулись в легкой улыбке. На ней было кимоно дымчато-розового оттенка, у запаха — та самая брошь с кварцем. Красиво. Ей шло.       «Будь хорошей женой и мудрой матерью».       — Как видишь, — тоже попытался улыбнуться он. — Работы много.       — Ты это — давай заканчивай, и пойдем лапши поедим! — крикнул Хисао. — У меня праздник: все хвосты сдал!       Втроем они вышли на улицу, и Айто на мгновение показалось, что время повернуло вспять. Перед глазами всплыло воспоминание: они идут по оживленной улице от университета, Хисао воодушевленно рассказывает о своей первой публикации в «Нити-Нити», Эмика демонстративно молчит, а он пытается быть между ними посредником. Тогда все было просто и ясно.       — Я недавно закончил статью об исторической миссии Японии, — начал хвалиться Хисао. — Мы должны нести свет цивилизации в Азию и выбить оттуда эту заскорузлую чванливость! Представляешь, Айто, на факультете прямо говорят: знание их языка и культуры станет нашим оружием. Более мощным, чем пушки!       Зыбкое воспоминание лопнуло, как мыльный пузырь, обнажая реальную действительность.       — Что, прямо так и говорят? — удивилась Эмика.       — В Китай, значит, собрались свет цивилизации нести? — хмыкнул Айто. — Надеюсь, ты сейчас пошутил.       Через полчаса они нырнули под засаленные шторы уличной лапшичной. Банки со специями и маринадами, подсвеченные газовой лампой под потолком, напомнили Айто препараты в анатомическом музее. Пар от трех чашек удона поднимался высоко.       Он молча ковырял палочками в своей миске. Лапша казалась безвкусной, резиновой. Каждое слово Хисао падало в душу, как раскаленный уголь. Айто ненавидел разговоры о войне, этот всеобщий угар, за которым ему, врачу, виделись не героические атаки, а рваные раны, гангрена и покалеченные жизни.       — Сенсей еще в Отару говорил, как важна для нас операция в Корее, — вставил Хисао и втянул очередную порцию лапши с громким свистом.       Эмика была занята едой и не успела ответить. Айто промолчал — пробиваться сквозь этот угар было бесполезно.       — Почему не ешь? Если не хочешь — отдай мне, — сказал он, как когда-то в детстве.       И вдруг в голове что-то щелкнуло. Мысль сложилась в цельную картину, настолько ясную, что он едва не выронил палочки.       Это Хисао.       Он знал Такеши еще по Отару — вот почему все так легко и вышло. Переложил бремя обещания на более удобные плечи. Его уход к женщине можно было понять: он слишком много взвалил на него. Но одно «но» не давало покоя. Когда Такеши спросил об Эмике, тот ответил, что она свободна, хотя прекрасно знал о его чувствах и видел их объятия в день перед отъездом.       Если бы не «помощь» Хисао, все могло бы сложиться иначе…       Айто заставил себя снова поднять палочки, сунуть в рот комок безвкусной лапши и сделать вид, что жует. Искоса взглянул на Эмику: аппетит хороший, одета и обута — значит, можно не беспокоиться.       Самое ужасное — Хисао не сделал ничего плохого. Он просто жил. Но своей непосредственностью, как горой камней, засыпал единственную тропинку, что могла привести Айто к счастью.       Когда Хисао поспешил домой к жене, в воздухе еще стоял его пыл, как и запах дешевого табака. Айто проводил Эмику к ее новому дому: негоже девушке идти одной по темным улицам.       — Зайдешь? — спросила Эмика, когда они остановились у невысокого забора. Голос прозвучал нарочито бодро. — Хоть на минутку. Хочу, чтобы ты увидел, как мы живем.       Следовало отказаться — сослаться на усталость, что было чистой правдой. Но он пошел — из любопытства и из мазохистского желания увидеть источник своей боли.       Он переступил порог — и мир поплыл.       Гостиная была устроена в западном стиле, но вместо деревянного пола — мягкие циновки. В центре стоял европейский стол с резными ножками, вокруг — стулья с мягкими спинками. У стены — софа, обитая темно-зеленым бархатом, а за створками фусума угадывался контур кровати вместо традиционного футона. И все же на самом почетном месте оставалась токонома — ниша, где на подставке лежал меч.       Айто замер посреди комнаты. Сознание сыграло злую шутку: ему на секунду показалось, что это их дом. Вот он, усталый после работы, снимает пиджак, Эмика подходит к нему, улыбается, принимает его из рук. Ее улыбка предназначена только ему. Тихий вечер, чай, разговоры. Мир без Такеши и без Хисао.       — Ну как тебе? — голос Эмики вернул его в реальность. — Такеши настоял на европейской мебели, но циновки решили оставить.       — Неплохо. А где он сам? Уже ночь. Почему так задерживается?       — Он на военных сборах, — нехотя ответила она. — В последнее время всегда возвращается ближе к полуночи. — По лицу было видно: говорить правду ей неприятно. — Как бы я ни старалась отрицать, но война близко. Скорее всего, я тоже поеду в Корею. Я медсестра, и мое место там, где смогу помочь.       Что-то мгновенно оборвалось внутри. Сон, в котором он жил, рассыпался вдребезги. Он резко шагнул к ней.       — Ты никуда не поедешь! — голос прозвучал необычайно громко.       Эмика вздрогнула, распахнув глаза. Она не ожидала такой реакции, но не отступила.       — Я вступила в Общество Красного Креста не для того, чтобы пить чай в столичных салонах! Мы давали клятву помогать всем: и своим, и врагам. Согласно международной конвенции, мы под защитой! Наша работа — это милосердие, а не…       — Это не женское дело! — перебил он. Слова сами полились — горькие, ядовитые. — Ты думаешь, на фронте самурайская честь? Солдаты видят молодую женщину, и им плевать на твой Красный Крест! Для них ты будешь… будешь шлюхой, готовой на все! Ты понимаешь это?!       Он сам вздрогнул от сказанного, но остановиться уже не мог. Страх за нее, дикий, животный, был сильнее приличий.       — Как ты смеешь так говорить?! — вскрикнула она. — Я замужняя женщина!       — Пулям и снарядам плевать на твои конвенции! Там убивают всех: солдат и генералов, врачей и медсестер. Там нет правил — только грязь, кровь и смерть!       Айто не заметил, как оказался рядом. Схватил ее за плечи, чувствуя под пальцами хрупкость костей, и встряхнул, не в силах иначе достучаться до ее упрямого, идеалистичного сознания.       — Ты никуда не поедешь! Слышишь? Никуда! Я не позволю!       В этот момент створка фусума резко отъехала в сторону. На пороге стоял Такеши. Его обычно спокойное лицо исказил гнев.       — Жену мою отпустил! — прорычал он. Раздался щелчок — снят предохранитель с револьвера. — Немедленно!       Айто выпустил ее мгновением раньше и обернулся к нему. Вид оружия не испугал. Он сделал шаг вперед.       — Ты… — ткнул пальцем в сторону Такеши, — смотри за ней лучше. Женщина должна сидеть дома и нянчить твоих детей, а не мечтать о войне! Почему она до сих пор не беременна? Ты муж ей или кто?       Он не посмотрел больше ни на Эмику, ни на Такеши. Не мог. Развернулся и, не сказав ни слова, вышел.       Этот уход был полным поражением. После такого скандала нельзя было надеяться на восстановление добрых отношений с Эмикой и Такеши. Точнее, с четой Амано.       И все же скандал принес странное облегчение, словно сгорела последняя завеса. В голове осталась только одна мысль: не допустить, чтобы Эмика отправилась на войну.