46. Сом

      Часы пробили полдень, но солнце скрывалось за темно-серой пеленой туч. В газетах писали, что к северу от Фудзи началось извержение вулкана. Люди опасались, чтобы столицу не накрыло пеплом, как это уже случалось несколько сотен лет назад. Айто было не до городских сплетен…       В небольшой комнате для обеденного перерыва стояла духота. Из распахнутого окна тянуло влажным воздухом, так что бумаги на стеллаже напитались сыростью. Айто вымыл руки, но белый халат снимать не стал. Его примеру последовал и Нисидзима.       В дверях показалась Юми, жена Нисидзимы. Круглолицая, невысокая — даже в высоких гэта она едва доставала мужу до плеча. Ее кимоно, когда-то насыщенно-синее, выцвело до серо-голубого, а по локтям и краям была заметна аккуратная вышивка, скрывающая потертости. Улыбка, которой она одарила обоих мужчин, была такой искренней и теплой, что на миг показалось, будто в комнате стало светлее. Айто удивился, что в своем взвинченном состоянии сумел это заметить.       — Мой господин, я принесла вам обед, — сказала она с поклоном, затем просеменила к мужу и, поклонившись, вручила ему узелок. После этого, слегка смутившись, повернулась к Айто: — И для вас тоже, Сато-сенсей, если не побрезгуете.       Айто поблагодарил и, все еще удивленный, принял сверток. Они ели молча. Рис был идеально сварен, овощи хрустели, а кусочки рыбы таяли во рту. Простая еда, но приготовленная с такой любовью, что Айто вдруг понял: впервые после возвращения в Японию почувствовал настоящий вкус.       — А вы, госпожа Нисидзима, уже пообедали? — спросил он, откладывая пустую коробочку.       — О, я потом. Нужно еще прибраться и постирать, — смущенно улыбнулась она, опуская глаза.       — Не переживайте, она у меня всегда успеет перехватить зернышко риса, — сказал Нисидзима, и в его голосе прозвучала привычная мужская снисходительность.       Айто снова посмотрел на Юми — на ее живые, умные глаза, в которых будто таилась целая вселенная, не нашедшая выхода.       — Рёскэ, а что, если бы твоя супруга помогала тебе в работе? — произнес он задумчиво. — Стала бы медсестрой, твоей правой рукой.       — О, нет, Сато-сенсей! — поспешно ответил Нисидзима. — У нее… как бы сказать… с образованием туго. Ни писать толком, ни читать не умеет. В школе пару месяцев проучилась, потом младших братьев нянчила, пока родители работали, потом сама пошла в поле. Какие уж там курсы медсестер… Не потянет.       Айто не сдавался. То ли настроение сегодня было ни к черту, то ли захотелось поспорить, но он заметил, как Юми замерла, затаив дыхание, и как в ее взгляде вспыхнула робкая надежда.       — Откуда такая уверенность, если ты даже не пробовал? — мягко, но настойчиво произнес он. — У нее светлая голова, это видно. Научи ее писать, читать, считать. Потом отдашь в вечернюю школу. Как закончит, определишь на курсы медсестер. И тогда она станет тебе не просто женой, а настоящей помощницей.       Незадачливый молодой муж покраснел до кончиков ушей, но ответить не успел — дверь скрипнула и отворилась. Все трое обернулись.       На пороге стояла Эмика в дорожном платье. В руках — чемоданы, через плечо перекинута сумка. Все вокруг будто схлопнулось.       

***

      Эмика хотела уехать по-английски, не попрощавшись, но просьба Такеши все еще удерживала ее. Если уж играть роль послушной жены и не менее послушной сестры, то она пойдет до конца.       Она слишком хорошо помнила примирение с Айто. Было даже несколько унизительно, что муж перед отъездом пригласил его домой после всего, что он ей наговорил. Ей пришлось, как провинившемуся ребенку, выслушивать увещевания о важности давней детской дружбы.       — Вы оба дороги мне, — говорил Такеши. — И я не могу уезжать с мыслью, что вы до сих пор в ссоре. Эмика, он беспокоился о тебе, как брат. Обнимитесь же и помиритесь.       Пришлось сделать вид, что помирились. Айто, в отличие от нее, казался искренним. Или ей так показалось? Может, он нацепил на себя одну из множества личин и играет роль заботливого старшего брата? Такеши остался доволен спектаклем, Айто тоже. Для них этого было достаточно.       Его отъезд был стремительным и неотвратимым, как удар тайфуна или землетрясение. Сначала — в Хиросиму, на тренировочный полигон, а оттуда — в…       Перед самым отъездом он вынес последний приговор:       — Срок аренды на дом истекает. Я написал матери в Симанэ, она ждет тебя вместе с Масато. Купи билет и езжай сразу, не задерживаясь — так мне будет спокойно. Ты поняла?       — Такеши, но… — она хотела сказать, что обязательно выполнит его просьбу, но просила еще неделю-две, пока Кусоноэ-кун не закончит дела в Токио. Он тоже отправлялся на войну…       — Это не просьба, а приказ.       — А я не твой солдат, чтобы мне приказывать!       — Эмика, пойми, так будет лучше для всех, — начал он, но она уже не слушала.       На следующий день Такеши уехал, и вся прежняя счастливая жизнь с ним рассыпалась в один миг, как будто ее и не было вовсе. Её дробило изнутри, слезы текли по щекам, но облегчения не приносили. Каждый миг, проведенный с ним, теперь казался иллюзией — миражом, оставившим горький привкус расставания.       Эмика не отправилась в Симанэ. Нельзя было сказать, что она ослушалась приказа мужа — у нее было свое видение ситуации. Кусоноэ-кун должен был вот-вот уехать в Корею: он занимал высокий пост в военно-медицинской службе и очень сожалел, что Эмика вышла замуж и обязана уехать на родину мужа. За несколько лет они прекрасно сработались, и он не мыслил, чтобы ассистировать на операциях будет другой человек. Будто оттягивая горький конец, она помогала ему завершить дела в университетской больнице.       Сама же попросилась пожить на неделю у Айто.       Он тоже удивился ее решению, но она успокоила его: как только Кусоноэ уедет, она сразу поедет в Симанэ.       — Ты ведь мог бы тоже. Твои знания, твои руки — там они нужны больше, чем в маленьком кабинете. Тебе нужна хирургическая практика.       — Государству мои услуги не нужны, — его голос прозвучал так же бесцветно, как официальное письмо об отказе. — У них есть свои проверенные кадры. Полные энтузиазма и патриотизма. Как Кусоноэ-кун.       — Не ёрничай.       Впрочем, она и сама видела пачку конвертов на столе: все отказы. Странно, что государство в нем не нуждалось. Казалось, будто его специально вычеркнули где-то сверху.       Те несколько дней, что ей пришлось провести с ним, были тяжелыми. Они пересекались лишь у очага, готовя пищу. Она не желала особо сближаться с ним, зная о его проницательности. Но было обидно: столько лет под одной крышей — и теперь казаться друг другу чужими.       Однажды вечером она невзначай завела разговор о том, что многие девушки поехали в Хиросиму: там будет развернут военный госпиталь, и даже императрица собирается их посетить. Ничего предосудительного в этом нет — лечить раненых. Она ведь не собирается на передовую…       — Как ты не понимаешь, что война — это не прогулка по саду, как думают такие, как Хисао, — спокойно, но пугающе низко сказал Айто. Каждое его слово ударяло, как тогда. — Это грязь, вши, гангрена. Это крики тех, кому ты ничем не поможешь, кроме морфия. И после всего этого ты хочешь окунуться туда с головой?       Она сглотнула комок в горле, но не сдалась.       — Я не хочу, чтобы ты пострадала, — произнес он уже обычным голосом, и ей на секунду показалось, что в его интонации промелькнула скрываемая боль. — Этого не хочет и Такеши. Разве не он приказал тебе ехать к матери в деревню? Он пытается убрать тебя подальше от этой мясорубки. Потому что любит тебя.       При упоминании имени мужа глаза Эмики заблестели от слез.       — Запомни раз и навсегда, — его голос снова стал жестким, безжалостным. — Еще одно слово о поездке в военный госпиталь, хоть намек — и я сожгу твои документы, и ты никуда не поедешь.       — Да как ты смеешь?! — громко взвизгнула она и ударила его двумя кулаками в грудь. Он остался недвижим, будто ее удар был слишком слаб, а она выбежала во двор и долго сидела на энгаве.       

***

      — Я зашла попрощаться.       — Во сколько у тебя поезд?       — В три часа пополудни.       — Пока посиди с нами, а потом я провожу тебя. Надеюсь, ты не против?       Эмика слабо улыбнулась, но перечить не стала. Айто представил ее чете Нисидзима, рассказав, что его сводная сестра посещала с ним университетские лекции, закончила курсы при протестантской миссии и акушерские курсы в училище, а сейчас работает в университетской больнице с доктором Кусоноэ. Рёскэ едва не присвистнул, услышав такой впечатляющий послужной список, тем более у женщины, и, кажется, крепко ей позавидовал. Юми же смотрела на Эмику, как на ожившее божество…       — Сам видишь, Нисидзима-кун, — сказал Айто, глядя на Эмику. —Все вполне осуществимо.       Когда Юми пришла в себя от первого шока, она тут же бросилась к Эмике с расспросами. Та охотно отвечала и даже подарила ей какую-то безделушку. Они походили на два полюса разных миров. Образованность Эмики была огромным достижением, но вместе с тем давала ей возможность жить так, как она считала нужным. Юми же была кроткой, домашней и вряд ли когда-нибудь захотела бы стать военной медсестрой. Ее жизнь раньше зависела от воли отца, теперь — от воли мужа. Хорошо ли это было?       Даже сейчас Рёскэ окликнул ее, чтобы не докучала расспросами госпоже. Юми покорно извинилась и поспешила откланяться.       Очень хотелось отчитать новоявленного мужа, но пришлось просто нагрузить его работой, напомнив о пациентах, ожидающих снаружи.       Пока он улаживал дела, Эмика достала книгу.       — Что читаешь?       — О красоте японской природы. Сигэ Сигэтака. Очень вдохновляюще.       Он слышал об этой книге — манифесте, воспевающем уникальность и мощь Японии, ее так называемый дух, который должен был вот-вот проявиться на континенте. Это была пища для таких, как Хисао. Но никак не для Эмики…       — Ясно.       Разговор, который должен был стать последним, не клеился. Ей хотелось сказать так много, но все слова будто исчезли, и остались лишь вежливые, ничего не значащие фразы.       — Мне не нравится твой цвет лица, — заговорила она. — Он серо-землистый, и под глазами темные круги. Ты в порядке?       — Наверное… в порядке, — ответил он, хотя на языке уже вертелась колкость.       С каких это пор она обращает внимание на его лицо? Или с ним и правда все так плохо? Возможно, она была права: двух-трех часов сна за ночь никому не хватит.       — Уже два часа, — она щелкнула крышкой карманных часов. — Успеем добраться до Симбаси?       — Рикша добежит быстро.       Едва он это произнес, как послышался низкий, нарастающий гул, будто под городом проснулся гигантский зверь. В Японии знали: это не зверь, а огромный сом — голова у Аомори, хвост под Кагосимой. Если сом пошевелится — начнется землетрясение. Один из богов удерживал его, но делал это не слишком успешно.       Пол под ногами закачался, доски затрещали и выгнулись. Со стен с грохотом посыпались полки, книги и инструменты, стеклянный шкаф с хирургическими принадлежностями рухнул с оглушительным лязгом.       — Эмика! — он рванулся к ней, прикрывая собой от летящих осколков.       Мысли отключились. Сработал инстинкт врача, всегда ценившего чужую жизнь выше своей. Он схватил ее за руку, рывком притянул к себе и, подхватив на руки, выпрыгнул с ней в окно. Они приземлились на улицу, успели отползти от осыпающейся штукатурки и побежали, пытаясь удержать равновесие на качающейся земле, к центру площади — подальше от падающих черепиц и карнизов.       Когда самые сильные толчки стихли, Эмика, бледная, с расширенными от ужаса зрачками, вскрикнула:       — Саквояж… мой чемодан! Я все забыла!       — Это лишнее! — резко оборвал он, все еще крепко удерживая ее за локоть. — Потом заберешь. Главное — что ты жива.       — У меня поезд! Я опоздаю!       — Все поезда задержатся, — сказал он, оглядывая покосившиеся крыши. — Рельсы поведет после такого. Никто никуда не уедет.       Они вернулись в клинику, когда земля окончательно успокоилась. Картина была удручающей: Рёскэ, взлохмаченный и весь в пыли, дрожащими руками собирал осколки стекла. Все, что могло разбиться, разбилось. Пол был изувечен. Эмика, не обращая внимания на разруху, бросилась к своим вещам, стряхнула осколки и потащила чемодан на улицу. Айто пришлось проводить ее на вокзал.       Станция Симбаси напоминала растревоженный муравейник: паника, крики, треснувшие стены. Как он и предсказывал, все поезда задерживались. Они простояли несколько часов в гнетущем ожидании, пока расписание наконец не восстановилось.       Когда объявили ее поезд, он взял чемоданы и молча прошел с ней к вагону. Помог уложить вещи. Сдержанно попрощались, но в дверях она обернулась. Их взгляды встретились — и в тот миг его сдержанность рухнула. Он резко, почти грубо, притянул ее к себе, чувствуя, как хрупко ее тело под грубой тканью дорожного платья.       — Умоляю, — прошептал он, уткнувшись ей в волосы, и его голос сорвался. — Не совершай глупостей. Я… я не верю в богов, но если они есть — пусть они сохранят тебя. От всего плохого.       Он отпустил ее и, не раздумывая, потянулся к шее. Сорвал с себя маленький, потертый амулет — тот самый, что она когда-то подарила ему на счастье.       — Айто! — воскликнула она, глаза округлились от изумления.       Но он уже накинул ей на шею шнурок и спрятал амулет за воротник.       — Носи. Пусть хоть что-то тебя защищает.       Эмика, все еще в легком шоке, кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Потом порывисто полезла в карман и сунула ему в руку визитную карточку.       — Мой новый адрес. Пиши.       — Хорошо, — он сжал карточку так крепко, что бумага смялась. — Телеграфируй, как только приедешь.       — Это глухомань, Айто. Там, кажется, и не знают, что такое телеграф, — слабо улыбнулась она.       — Тогда пошли телеграмму из первого крупного города. Обещай.       — Обещаю.       Он больше ничего не сказал. Просто пружинистой походкой вышел из вагона и остался стоять на перроне, пока поезд не увез ее навстречу неизвестности.       Когда состав скрылся из виду, Айто еще долго стоял неподвижно. Вокруг кипела привычная суета, а внутри расползалось нехорошее предчувствие.       «Надо было проводить ее до самого Симанэ. Передать из рук в руки и убедиться, что она в безопасности. Кто знает, что у него за дом и какие там условия… Если уж такая глушь, не разумнее ли было Такеши забрать мать и сына в столицу? Впрочем, это больше не мои заботы…»       Навязчивые мысли жгли изнутри. Он отогнал их с досадой, почти злорадно. Глупости! Эмика давно сделала свой выбор, и не ему теперь решать за нее. У нее есть муж — пусть и думает. Такеши казался вменяемым человеком и даже удивил желанием помириться после того скандала. А его, Айто, она теперь, наверное, ненавидит. Было бы только за что… Не позволил работать в военном госпитале — вот урод! Пусть. Он согласен быть кем угодно в ее глазах, лишь бы с ней все было хорошо.       Он повторял это, как буддист мантру: у него клиника, пациенты. Город в руинах, неизвестно, что принесет разбуженная стихия. Он не имел права бросить все ради призрачного спокойствия. Даже если каждая клетка его тела рвалась вслед за этим исчезающим поездом.       Он медленно, будто через силу, повернулся и побрел обратно к клинике. Только тогда заметил, что все это время стоял на перроне в белом халате. Рёскэ успел прибрать в главном кабинете, чтобы утром возобновить прием пациентов, и уже убежал домой. Парень, надо признать, делал успехи.       Взгляд Айто упал на кушетку, где несколько часов назад сидела Эмика. Какая поразительная штука — время: еще недавно недавно она была здесь, и вот уже ничего не осталось. Среди пыли и осколков лежала забытая книга — «Японский ландшафт» Сигэ Сигэтака.       Он поднял ее, чувствуя под пальцами дешевую бумагу, и быстро пролистал страницы. «Величественная природа», «бурные, живописные реки», «непревзойденный дух японских гор» — высокопарные фразы сливались в единый патриотический хор.       — Вот, пожалуйста, — горько бросил он, швырнув книгу на стол. — Какая величественная природа.       Дорога домой напоминала путь через лабиринт разрушений. Треснувшие стены, надломанные балки, груды кирпича и досок на тротуарах. Его собственный дом тоже пострадал.       Айто остановился на каменной плитке у входа, не в силах сделать шаг. Дом, всегда такой стройный и надежный, теперь стоял перекошенный, словно его сдвинула гигантская рука. Крыша просела, черепица съехала вниз, образовав зияющую дыру — будто пролом в черепной коробке. Стена со стороны входа выгнулась наружу, деревянные решетки были выломаны, а одна створка выбита с такой силой, словно по ней ударил исполин.       После всего увиденного он ожидал худшего. Быстро направился внутрь — переодеться и взяться за ремонт. Причитать и сокрушаться было некогда. Он помнил, как в восемьдесят девятом трясло почти каждый день, и все обошлось. Надо было еще тогда подлатать дом: множество слабых толчков разрушают не хуже одного сильного. Сегодня тряхнуло знатно, но пока что лишь раз. Следовательно, будут еще волны. А пока…       Он принялся за работу. Это был его единственный способ не сойти с ума — действие. Не заметил, как стемнело. Небо налилось свинцом, предвещая ливень. На окраине прогремел гром, и небо разразилось дождем.       Он работал, не обращая внимания на промокшую одежду и побелевшие от холода пальцы, хотя на календаре стояло лето. Его било мелкой дрожью, но внутри пылал огонь — ярость и отчаяние. Он боролся с природой, с судьбой, с собственным бессилием.       И в какой-то миг победил — вернул черепицу на место, подправил стену и входные двери, собрал сломанные решетки. Провел мокрой рукой по лицу, смахивая дождевые капли. Горло саднило, мышцы гудели от усталости, но в груди теплилось крошечное чувство удовлетворения.       Мгновением позже послышался низкий гул, похожий на раскаты грома. Земля снова дрогнула. Невесть откуда выскочила Ня-чан и от испуга вцепилась ему в грудь.       — Маленькая моя, не бойся, это ненадолго, — шепнул он, гладя кошку.       С грохотом, страшнее прежнего, крыша просела уже с другой стороны, а подлатанная стена мгновенно сложилась, погребая под собой его труд.       Землетрясение закончилось так же внезапно, как и началось. Ливень не унимался, молнии вспыхивали над городом.       «Вот тебе и величие природы, — подумал он, стоя посреди двора. — Вот она, твоя прекрасная, неукротимая сила. А ты в ней — всего лишь песчинка. Сметет и не заметит».