47. Почтальон

      Воздух в кабинете был неподвижным. В конце июля стояла невыносимая жара. Солнце нагревало крышу и стены, а через открытое окно в тесное пространство быстро проникал запах пыли и пота. Редкий ветерок приносил смрад стоялой воды из сточной канавы на соседней улице.       Айто сидел за столом, отложив в сторону папку с историями болезней. Последние несколько дней весь мир, казалось, застыл, прислушиваясь к новостям. Он тоже следил за ними: в руках был свежий номер «Майничи». Взгляд сам наткнулся на знакомую фамилию в колонке политических комментариев. Иноуэ Хисао с прежним энтузиазмом нес в массы свою «правду» с места событий.       …Наши доблестные войска, выполняя освободительную миссию, взяли под контроль Сеул, — гласил текст. — Подневольный корейский двор более не является марионеткой в руках прогнившего и коррумпированного Китая. Это триумф воли и духа новой Японии!       Айто дочитал до конца. Как же пафосно звучала эта статья! Триумф духа… Впрочем, подобными настроениями пестрели сейчас все газеты. Казалось, Хисао писал для всех сразу — или, наоборот, все писали, как Хисао.       Грудь сжал знакомый, глубокий спазм. Он отвернулся от стола и тихо кашлянул, прижимая ко рту кулак.       — Сато-сенсей, вы в порядке? Вы так часто кашляете, — с беспокойством заметил Нисидзима.       — Пустяки. Просто нужно немного отдохнуть, — отмахнулся Айто, как от назойливой мухи, и отложил газету в сторону.       — Но это уже тянется почти месяц, — возразил тот. — Может, все-таки подлечитесь?       — Рёске-кун, я понимаю, ты получил лицензию врача и рвешься работать самостоятельно, но, — он снова прервался на кашель, — лечить всех подряд тебе не стоит.       Он прекрасно знал, что кашель не от усталости. С тех пор, как Эмика уехала, он не позволял себе ни минуты покоя. Сначала восстанавливал дом и кабинет, потом потянулись пациенты с плохо залеченными травмами после землетрясения: вывихи, переломы, обострившиеся на нервной почве артриты. Он работал до изнеможения, пока не падал на футон, лишь бы не думать и не видеть ее лицо перед сном.       Так прошел месяц, и тело — верный инструмент, на который он всегда мог положиться, — начало давать сбой. Сначала легкая простуда, которую он проигнорировал. Потом этот проклятый кашель, становившийся все глубже и назойливее.       Пришлось рискнуть и оставить клинику на Нисидзиму. За все время совместной работы тот зарекомендовал себя как умный и надежный человек, поэтому Айто мог позволить себе отдохнуть.       Первые пару дней он спал почти без просыпу, но вскоре новости начали просачиваться сквозь закрытые ворота: мальчишка-газетчик с завидным усердием выкрикивал под окнами свежие заголовки. Приходилось выходить, давать ему монетку и читать о «несокрушимом духе Ямато». Великая Японская империя объявила войну Китаю. Даже лояльная ко всему английская газета писала о том, как весь мир наблюдает за Японией. В воздухе стояло ощущение нереальности происходящего. За триста с лишним лет страна не объявляла войн — и вдруг вот это.       Он отложил газету и потянулся за маленьким клочком бумаги. Знал его содержание наизусть, но все равно перечитал.       Хиросима. Прибыла благополучно. Эмика.       Сначала это принесло облегчение: она жива, здорова, в безопасности. Но с каждым днем уверенность таяла.       Почему Хиросима?       Разумеется, поезда из Токио часто заходят туда по пути. Но неужели во всей префектуре Симанэ нет телеграфной станции? В Идзумо-Тайся, куда стекаются паломники со всей страны, телеграф наверняка есть. Хиросима — крупнейший порт, врата в Японию, нараду с Иокогамой… и главный перевалочный пункт для войск и снабжения, отправляющихся в Корею.       Айто медленно сел на футоне, будто сопротивляясь собственному прозрению. Смял телеграмму и отшвырнул прочь, словно это могло что-то изменить. Неужели Эмика не поехала к свекрови и пасынку в Симанэ? Он вспомнил ее взгляд на полуразрушенном вокзале. Нет, она бы не смогла солгать, глядя в глаза…       Он поднялся и подошел к столу, заваленному бумагами. Записи, дневники, черновики лекций по ортопедической хирургии для университета и вот — маленький, измятый клочок бумаги с ее адресом. Он уже писал туда несколько раз, но ответов не получил.       С улицы донесся оклик и скрип калитки.       Почтальон протянул конверт. Префектура Симанэ, тот же адрес. На сердце отлегло. Айто поблагодарил его и поспешил в дом. Затаив дыхание, вскрыл конверт…

      Уважаемый господин Сато! Амано Эмика не проживает по этому адресу. Просим больше не беспокоить нас.

      Она не просто солгала — она дала ложный адрес. И самое ужасное было не в том, что обманула, а в том, что он не заметил этого сразу, позволив надежде ослепить себя.       Он не помнил, как собрался и вышел из дома. Солнце палило нещадно, но обращать внимание на такие мелочи было некогда. Им двигал слепой страх.       В полицейском участке скучал немолодой сержант, лениво отмахиваясь от мух свежим номером «Майничи».       — Моя сводная сестра пропала! — крикнул Айто с порога. — Амано Эмика, урожденная Накамура!       — Документы есть? Ее, ваши? — лениво спросил сержант.       — Она замужем. Муж — Амано Такеши, командир взвода.       Сержант поднял на него глаза, в которых читалась скука и легкое раздражение.       — Если замужем, спрашивайте мужа. Юридически она не существует отдельно от него. Обращайтесь к мужу.       И как он сам раньше не догадался обратиться к мужу? К человеку, который, возможно, уже на полпути к Пхеньяну.       Оставалось еще Общество Красного Креста и Военное министерство.       Эмика, как и многие члены Общества, посещала собрания и участвовала в мероприятиях, но в списках медсестер, отправленных в госпитали или, что хуже, на фронт, ее не было. Можно было бы на этом успокоиться, но ему нужно было знать наверняка.       В министерстве он узнал чуть больше, но и это не принесло удовлетворения.       — Я понимаю ваше беспокойство, — вежливо произнес человек в форме, бросив взгляд на карту наступлений с флажками. — Мы направим запрос. Но вы должны понимать: список медработников огромен, связь с полевыми госпиталями затруднена. Это займет время. Прошу запастись терпением — мы вас известим.       Вернувшись домой, долго спрашивал себя: где оступился? Неужели стал настолько отвратителен, что Эмика решила оборвать с ним все связи? Что он сделал ей плохого?       Сколько себя помнил, все лучшее отдавал ей. Работал не покладая рук, чтобы она могла жить спокойно. Тащил ее за собой в университет, лишь бы она исполнила мечту и пошла с ним одной дорогой — дорогой медицины. Может, не все выходило гладко, но он старался. Устроил ее на курсы, нашел работу. Как бы ни было трудно, не позволял ей искать заработка самостоятельно. А когда понял, что она влюбилась в другого, не пожалел средств — устроил ей свадьбу.       Может, не стоило всего этого делать?       Осталась бы она тогда в консульском доме, как до отъезда в Токио… Возможно, стала бы похожа на жену Нисидзимы — такая же кроткая, улыбчивая…       Мысль показалась мерзкой. Он поморщился.       После долгих блужданий по городу тело налилось свинцовой усталостью. Он едва добрел до спального места и рухнул без сил. Все чаще чувствовал жар, но легкомысленно списывал его на лето. Пропотевшую до нитки одежду и мокрое от пота покрывало тоже относил на счет жары.       К сентябрю зной ослаб, но повышенная температура и ночная потливость не прошли. Надсадный кашель то стихал, то возвращался вновь. Или раньше он просто не обращал внимания? Пришлось уступить телу: брать выходные, доверяя все Нисидзиме. На него можно было положиться.       В газетах радостно писали о победе в сражении при Пхеньяне. Полосы пестрели картами, схемами и восторженными отчетами о мужестве солдат перед лицом превосходящих сил врага. От Эмики не приходило никаких вестей: ни из министерства, ни откуда-либо еще. Будто все годы, проведенные рядом с ней, растворились во времени.       С наступлением холодов симптомы обострились, и кашель стал невыносимым. В один из вечеров Айто занимался документацией для клиники, когда новый приступ настиг его внезапно. Он поднялся к раковине и, когда кашель отпустил, взглянул в зеркало.       Бледное, осунувшееся лицо, нездоровый блеск в глазах. На щеках не было и следа привычного румянца, но мысленно он дорисовал его — тот самый, что видел у сотен пациентов.       Последние недели его сопровождала постоянная усталость, внимание рассеивалось. Сегодня, во время осмотра, он на секунду забыл имя постоянного пациента. Он снова посмотрел на свое отражение и мысленно провел осмотр, как делал это тысячи раз с другими.       Общее истощение, кашель, повышенная температура, ночная потливость… Какой бы диагноз он поставил сам себе? Можно было бы сходить в университетскую больницу, к знакомым — они провели бы исследование мокроты и точно определили заболевание. Но он знал, как часто случаются ложные результаты, и не стал себя обнадеживать. Внешних признаков ему было достаточно.       Он медленно обвел взглядом кабинет.       В углу, на полке, стояли молчаливые свидетели его работы: макет скелета — неестественно белый в сумраке комнаты — и подвижная модель человеческой кисти со сложным переплетением проволочных сухожилий. Нисидзима когда-то притащил ее, сказав, что для красоты. На стене висела большая анатомическая таблица, где мышцы и связки были изображены яркими красными и синими красками, словно карта незнакомой страны. Айто был здесь и инженером, и ремесленником, и волшебником, дарующим свободу движения. Этот кабинет был его полем боя, где он каждый день сражался с чужой болью.       Теперь же каждый его выдох — облако, кишащее бактериями Коха. Он ходячий источник заразы для своих пациентов, для Рёске, для всех, кто переступал порог этого места. Сато-сенсей, врач-ортопед, стал угрозой тем, кому давал клятву помогать.       Он торопливо написал Нисидзиме записку, велев провести тщательную дезинфекцию после его ухода, и покинул кабинет — свое детище — навсегда. Остались лишь мелкие формальности: переоформить документы клиники на Нисидзиму. Странно, но эмоций не было. Он воспринял уход как необходимость.       

***

      Болезнь постепенно отвоевывала его время и силы. Если сначала он еще мог работать над курсом, то вскоре все чаще проводил дни лежа. Не было сил даже подняться с постели. Ня-чан участливо обнюхивала его и тихо мурлыкала на ухо, но что могла сделать она — такая маленькая, перед таким большим и слабым человеком?       Кашель вырывался из самой глубины груди, разрывая ее на клочья, оставляя во рту вкус ржавчины. Айто лежал в полумраке спальни и чувствовал, как тонет в собственной слабости. Протянуть руку за водой — уже подвиг. Сознание плыло, цепляясь за обрывки мыслей. Сколько прошло времени — он не знал.       Внезапно громкий, наглый стук в дверь врезался в полусон. Он не успел сообразить, кто это мог быть. Медленно поднялся, доковылял до двери и открыл. На пороге, залитом светом, стоял Хисао. Его лицо было искажено яростью — Айто даже очнулся на мгновение, не понимая, что происходит.       Объяснений не последовало. Хисао шагнул вперед и с размаху ударил его кулаком в челюсть.       Айто всегда был сильнее и ловчее. Обычно он бы увернулся, поймал руку, дал сдачи. Но теперь тело, истощенное болезнью, стало тяжелым и непослушным. Он инстинктивно отпрянул, но новый, мощный удар настиг его. Мир исчез, растворился в вязкой темноте. И в ту микроскопическую секунду падения, прежде чем сознание отключилось, в его измученном болезнью мозге вспыхнула единственная мысль:       «Как же спокойно…»       В этой темноте не было ни боли, ни кашля, ни жара, ни изнуряющих мыслей. Это было освобождение — совершенная пустота, где не существовало ни-че-го.       Сильный удар головой о пол вернул его в реальность. Он услышал глухой стук собственного тела, попытался вдохнуть — и грудь сдавил неукротимый спазм. Он закашлялся, держась за пол. Изо рта хлынула кровь, размазываясь по рукам и одежде.       Шатаясь, опершись на локоть, он попытался подняться. Голова кружилась, в ушах звенело. А над ним уже стоял Хисао, его лицо исказила ненависть.       — Это тебе за Эмику, тварь! — прокричал он, голос дрожал от ярости. — Подлая, ничтожная тварь! Ты думал, я не узнаю?! Какого дьявола ты позволил ей отправиться на войну?!       — Позволил? — хрипло выдохнул Айто, вытирая рукавом кровь с подбородка. — Я ничего ей не позволял… Уговаривал, умолял, запрещал — даже грозил, но у нее была своя воля.       — Своя воля?! — взревел Хисао. Его лицо, обычно открытое и глуповатое, теперь походило на яростную маску. — Ты был последним, кто видел ее здесь! Последним, кто мог остановить! — голос сорвался на визг. — А ты просто отпустил ее в этот ад! Ты прекрасно знал, куда она едет!       — Она говорила, что поедет к свекрови в Симанэ, как сказал Такеши, — прохрипел Айто. Рот снова наполнился кровью, зуб за щекой держался на честном слове.       — Такеши… Эмика… — голос Хисао сорвался; из глаз брызнули слезы. Он еще что-то говорил, но Айто больше не слышал.       Мир сузился до этих слов. Что с ней? Что с Эмикой? Он не слышал ругани, видел лишь искаженное горем лицо Хисао и чувствовал, как внутри холодеет.       Хисао достал из кармана измятый бумажный треугольник и швырнул ему в лицо.       Айто, чувствуя головокружение, потянулся за конвертом. Хисао шагнул к нему, наступив ботинком в лужу крови. Несколько мгновений он смотрел на Айто, потом рывком достал из-за пояса армейский револьвер и направил на него.       — Давай, — тихо сказал Айто, глядя прямо в глаза. Пальцем вытер кровь и нарисовал у себя на лбу круг. — Стреляй сюда. Чтобы наверняка.       Грохот выстрела оглушил комнату. Первая пуля пробила стену в сантиметре от головы. За ней — вторая, третья. Все мимо. Айто продолжал смотреть на искаженное гневом лицо Хисао. Губы его скривились в усмешке, из груди вырвался влажный, клокочущий кашель.       — Ублюдок! — прорычал Хисао. — Чтоб ты сдох!       Он развернулся и выбежал из дома, с силой хлопнув дверью.       Айто остался сидеть на полу. Голова кружилась то ли от удара, то ли от болезни. Дрожащей рукой он разорвал конверт, пытаясь прочитать знакомые, аккуратные иероглифы. Перед глазами все плыло. Пытаясь навести резкость, он терял смысл слов, и в голове звучал только голос Эмики.       Потом пришла блаженная темнота.