48. Наперегонки с судьбой

      Мерное покачивание поезда, стук колес и послеобеденная тишина искушали Эмику поддаться слабости и закрыть глаза. Но она запретила себе спать днем: не хотела, чтобы кто-то посторонний видел ее в неприглядном виде. Пока за окном проплывали рисовые поля и серые крыши деревень, она мысленно раскладывала перед собой карту Японии, представляя, как пересекает город за городом, надеясь уже завтра утром быть в Хиросиме.       Слова Кусоноэ Сэйдзиро все еще звучали в голове: «Буду в Хиросиме еще несколько дней после приезда. Займусь проверкой санитарных частей. Если успеешь — ты знаешь, где меня искать».       «Несколько дней»… Эти слова стали для нее и надеждой, и пыткой. Она снова и снова лихорадочно вела подсчеты, сверяясь с календарем в своем блокноте.       Эмика выехала из Токио двадцатого вечером с большой задержкой. Поначалу состав часто останавливался и подолгу стоял — проверяли целостность путей после землетрясения. Шли уже вторые сутки, а она все еще была в дороге. Пройдет еще день-два — и Кусоноэ уедет без нее. Тогда ей ничего не останется, как взять билет до Симанэ и поступить, как подобает послушной жене.       Поезд снова замедлил ход и остановился. Это была не станция, а вынужденная остановка по неизвестной причине. Эмика нервно откинулась на спинку сидения: все внутри протестовало против задержки. Каждая потерянная минута отдаляла ее от цели. Всю дорогу она представляла, как выйдет на перрон в Хиросиме и прямо с вещами отправится к Кусоноэ. Но что, если она не найдет его? Что, если разминется? От одной этой мысли по спине пробежал ледяной холод. Она не могла этого допустить. В водовороте надвигающейся войны ей не выжить в одиночку…       Минуты тянулись, превращаясь в часы. Солнце нещадно палило крышу вагона, превращая его в раскаленную духовку. Эмика смотрела в окно на неподвижные рисовые поля и синеющие на горизонте горы, шепча молитвы всем богам, о которых когда-либо слышала. Она готова была принести любую жертву, лишь бы поезд наконец тронулся.       Боги молчали.       Поезд стоял.       Через час или полтора в вагон, обливаясь потом, вошел проводник. Его тут же окружили возмущенные пассажиры.       — Что случилось? Почему стоим?       — Впереди, на перевале, оползень после вчерашних дождей. На рельсах камни и грязь. Путейцы говорят, расчистка займет… — он сделал паузу, почесал затылок, — день-два. Может, меньше, если повезет.       День или два…       Эти слова прозвучали для Эмики как приговор. Последние часы ее надежды утекали, как песок сквозь пальцы, а она была заперта здесь, в этой железной ловушке, черт-те где!       — Где эти пути? — вырвалось у нее, голос прозвучал хрипло и чуждо. — Дайте мне лопату! Я могу помочь!       На нее посмотрели как на сумасшедшую. Хрупкая женщина в дорожном платье — и лопата.       Стоило проводнику скрыться, как с другого конца вагона донесся встревоженный шепот, быстро перешедший в гулкий, шокированный разговор:       — Говорят, там не оползень вовсе, а парень. В армию не взяли из-за чахотки — так он бросился под колеса. Теперь его оттуда достают по частям.       Еще через час пришел третий слух — уже от кочегара, прошедшего вдоль состава:       — Да ерунда все это! Паровозу нужна холодная вода. Перегрелся механизм, манометры зашкаливают. Стоять будем, пока не остынет. Может, час, может, шесть.       Эмика нетерпеливо обмахнулась веером. Оползень, самоубийца, перегревшийся механизм — неважно, что из этого правда: итог один. Она не двинется с места. Ее отчаянная гонка, последний шанс успеть — все это рассыпалось в прах.       Когда солнце повернуло к западу, поезд все еще стоял. Эмика взглянула на карманные часы. На крышке была приклеена фотография Такеши.       Она пыталась понять, когда все началось. Когда Такеши из доверенного лица сенсея стал ее Такеши? Казалось, он был рядом всегда.       В тот день сенсей представлял их друг другу. Он стоял рядом — молчаливый и прямой, как клинок. Ее поразила суровость его лица: высокие скулы, твердый подбородок, взгляд, устремленный вперед. Тогда она подумала: «Какой серьезный. Наверное, ужасно скучный».       Со временем что-то изменилось. Она заметила, что, когда она говорит, его взгляд не блуждает. Такеши слушал с поразительной концентрацией, будто каждое ее слово — важная деталь в сложном чертеже. Он не перебивал, не спешил советовать, не превращал разговор в шутку, как это часто делал Хисао. Он просто слушал.       Однажды, когда она рассказывала о трудном случае в госпитале, он поинтересовался — не из вежливости: «Что вы почувствовали, когда поняли, что диагноз был ошибочным?» Этот вопрос потряс ее до глубины души. Его интересовала не схема, а ее внутреннее состояние.       Так подробно ее жизнью интересовался только Айто…       Айто был далеко, очень далеко. А Такеши — рядом. И если представить на его месте Айто…       Тогда суровое лицо Такеши вдруг стало для нее обманчивым. За ним скрывалась не холодность, а внимание к мелочам. Он знал, какой чай она пьет, какие книги читает, что ее радует и что печалит.       «С ним так уютно», — с удивлением подумала она тогда. С ним приятно говорить и молчать. Его присутствие ощущалось как тихая гавань, где можно укрыться от любых бурь. Он был приятен ей во всем — в спокойном тембре голоса, в сдержанности жестов, в надежности, что исходила от него мягкими волнами.       За окном поезда был тот же пейзаж. Но теперь, в этом вынужденном заточении, Эмику согревало открытие: любовь к Такеши родилась не из долга, а из тихого, непрерывного удивления перед тем, насколько он внимательный и по-настоящему добрый человек. Это чувство оказалось сильнее любой бури — и в стране, и в ее сердце.       Эмика отстегнула пряжку дорожной сумки и осторожно, будто боясь чужого взгляда, достала небольшой, чуть потрепанный по краям конверт. Вынула фотокарточку. Теплые тона сепии точно передавали настроение того дня, когда они шли в фотосалон. Это была их первая совместная фотография. Такеши стоял рядом, она сидела на стуле среди бутафорских пальм и цветов.       Она провела пальцем по его лицу — по тому серьезному, почти суровому выражению, которое когда-то приняла за холодность. Теперь знала: это была лишь сосредоточенность, оболочка, скрывавшая живого, внимательного человека.       Она вспомнила, как ждала момента, когда он зайдет за ней, и они пойдут в парк: он расскажет новости, а она — о пациентах. И ему будет действительно интересно. Эти ожидания были сладким предвкушением, наполнявшим самые обыденные дни смыслом и светом.       И вдруг из глубин памяти всплыл другой образ — далекий, ветренный Отару.       Такеши работал вместе с Хогёку-сенсеем и часто бывал в его особняке. Ей тоже доводилось там бывать, и, возможно, если бы не уехала так стремительно, их пути пересеклись бы гораздо раньше. Судьба подарила им мимолетный шанс, но они его не услышали. Она уехала, а Хисао познакомился с ним и стал тем мостом, по которому Такеши спустя годы вошел в ее жизнь.       Осторожно спрятав фотографию обратно в конверт, Эмика прижала ладонь к груди. Судьба все равно свела их — в обход прямой дороги. Теперь, застряв в поезде, она молилась, чтобы у нее остался еще один шанс на встречу с ним. И плевать, что их разделяли моря и границы, пропахшие порохом. Он, наверное, уже в Корее: тренируется, чертит маршруты на картах, спит под чужим небом.       Эмика была уверена: они встретятся, и она пройдет с ним через эту войну. Им отпущено слишком мало времени для совместного счастья. Это желание горело в ней, как огонь — огонь ее личного, отчаянного плана. А еще, ее гнал страх. Тот самый, отчаянный, засевший в груди с раннего детства. Она не поехала к его матери: ее путь лежал туда, куда ушел он. А пропуском в этот новый мир был Кусоноэ.       Она помнила тот разговор, когда невзначай заговорила с ним о сестрах милосердия. Рассказала, что в детстве, в Хакодатэ, они жили в доме женщины, которая когда-то служила сестрой милосердия на войне в России. Тогда Кусоноэ сказал, что если газетные сводки не лгут и все действительно идет к войне, он обязательно будет военным хирургом, и посетовал, что такая умная девушка, как Эмика, вряд ли сможет помогать ему в Корее.       Когда она объявила о своем решении, он не особенно возражал, только заметил:       — Госпожа Амано, вы ценный сотрудник. Если решите послужить общему делу, вам будет безопаснее рядом со мной, чем в каком-нибудь полевом госпитале для рядовых.       Раздался свисток паровоза. Поезд едва заметно дернулся, и рисовые поля под вечерним небом медленно поплыли мимо, ускоряясь с каждой секундой. Сердце Эмики рванулось вперед, опережая колеса.       

***

      Хиросима пахла угольной гарью, прелыми водорослями и чужим потом. В воздухе висело невидимое, но ощутимое напряжение. Изобилие военной формы, блеск начищенных штыков, окрики командующих — все говорило о том, что надвигается нечто такое, после чего возврата к прежней жизни уже не будет.       Для Эмики это был не пункт назначения, а еще одна ступень на пути к цели. Как маленький островок в море мундиров и оружия, она пробиралась к зданию вокзала, крепко держа дорожные сумки. Уже успела не раз пожалеть: зачем взяла с собой столько вещей?       Не без помощи прохожих она нашла телеграфное окно. Очередь состояла из таких же, как она, прибывших и провожающих, с тревожными лицами. Когда подошла ее очередь, Эмика взяла бланк и карандаш. Рука дрогнула. Что написать? Как втиснуть всю боль и надежду в несколько сухих строк?       Глубоко вздохнув, она вывела адрес Айто в Токио и несколько слов в телеграмме.       Это было попыткой успокоить его — убаюкать его обостренное чутье, а на деле — жестокий обман. Быстро отдав бланк телеграфистке и положив на стол несколько монет, она пошла прочь, чувствуя, как на плечи ложится тяжесть этого поступка.       «Прости, Айто, ты этого не заслужил», — шептала она про себя, спеша к зданию военно-медицинского управления.       Всю жизнь Эмика считала Айто и Хисао самыми близкими людьми, которым можно доверять. Она рискнула поехать с ними в Токио и долгие годы жила бок о бок. Казалось, знала их как облупленных. Но всему приходит конец. Хисао почти сразу стал тяготиться ее обществом. Айто же принимал ее такой, какая она есть. Она верила: он другой, он никогда не поступит, как Хисао.       А потом случайно узнала: у него была целая жизнь, о которой она не подозревала. Лучше бы у него было множество женщин — это можно объяснить природным влечением. Но нет. Какие-то дела, о которых он молчал; люди, которых скрывал; события, о которых она узнавала последней. Он вел двойную, а то и тройную жизнь, воздвигая вокруг себя стены, будто она была наивной дурочкой, которой ничего нельзя доверить.       Ее доверие, искренняя дружба с намеком на нечто большее дали трещину. Впрочем, все можно было бы склеить, вернись он из Германии тем же Айто. Она бы просто спросила, а он бы все рассказал. Но вернулся другой: резкий, нелюдимый. И, сам того не желая, буквально втолкнул ее в объятия Такеши.       Что ж, за это она до сих пор была ему благодарна.       Эмика всегда была хорошей ученицей и схватывала на лету. Так родился ее собственный — тихий, безупречный — план. Она перестала делиться с ним мыслями и мечтами. У нее появился тот, кто слушал. Из этого урока она поняла главное: чтобы тебя не считали дурочкой, нужно не говорить — действовать. Впервые в жизни она что-то скрывала, и это приносило странное, сладко-горькое удовлетворение.       «Вот видишь, я тоже умею хранить секреты, — думала она. — И уже не та глупая девочка, за которую ты меня принимал».       Даже молча, Айто каким-то поразительным чутьем догадался о ее безупречном плане. Угрожал, что сожжет все документы, потом уговаривал, спорил, пытался переубедить. Она согласилась, но лишь на словах. В душе не отреклась от задуманного.       Она помнила, как он сжимал ее в объятиях перед отъездом из Токио, как снял с шеи амулет и надел на нее. Это показалось странным: Айто никогда не верил в высшие силы. Все амулеты, которые она покупала для него в храмах, он принимал, носил, но, скорее, чтобы не обидеть ее. А в тот раз было что-то другое. Мог ли он догадаться о ее замысле? Не бросится ли искать?       Если ее план провалится, это обернется громким скандалом — и со стороны Такеши, и со стороны Айто. Может, не стоило своевольничать? Может, следовало поехать в Симанэ?       Эмика остановилась посреди многолюдной привокзальной площади. А что, если она опоздала, и Кусоноэ уже уехал?       — Госпожа Амано!       Эмика резко обернулась. Перед ней стоял Кусоноэ.       — Как вам это удалось? — выдохнула она, чувствуя, как слабеют колени от нахлынувших чувств.       — Значит, так было нужно, — коротко ответил он. Скользнул взглядом по ее лицу, по дорожному платью, мягко, но властно указал в сторону: — Пойдемте. Здесь невозможно говорить.       Он шагнул вперед, и она, не раздумывая, пошла за ним. Они миновали самые оживленные улицы и свернули к бывшему храму, у входа которого стоял часовой. Воздух здесь был иной — пахло благовониями, карболовой кислотой и медикаментами. Наконец он остановился и повернулся к ней, внимательно оглядев с головы до ног.       — Госпожа Амано, ваша роль останется той же, что и в Токио: вы — моя операционная сестра и прекрасно знаете свои обязанности. Будете ассистировать мне во время операций, следить за стерильностью инструмента, готовить перевязочный материал. Но здесь придется работать на износ. Это не Токио с его спокойной жизнью. Вы должны ясно понимать, на что идете.       — Я готова, — Эмика выпрямила спину. Она снова ощущала себя не потерянной женщиной, а специалистом.       — Хорошо, — в его глазах мелькнуло нечто похожее на одобрение. — Отправимся не сразу. Сегодня получите обмундирование и инструменты. Завтра — инструктаж и ознакомление с полевым оборудованием. Задавайте вопросы сейчас — потом времени не будет.       Он распахнул перед ней дверь. Эмика глубоко вдохнула и переступила порог. Ее путь был предопределен: она будет работать с лучшим хирургом, делая самое важное — спасать жизни.       

***

      Страна утренней свежести была где-то за линией горизонта. Эмика читала достаточно книг о Корее, и теперь, стоя на палубе быстроходного крейсера «Яэяма», в нетерпении вглядывалась в надвигающиеся грозовые тучи, пытаясь различить очертания новой земли. Бескрайнее, свинцовое от предгрозовой тяжести море окружало ее со всех сторон. Глядя на эту величественную, пугающую даль, она вдруг с абсолютной ясностью осознала: Айто плыл тем же путем. Он пересекал океаны — такой же маленький и одинокий среди безжалостной стихии.       С этой мыслью поднялось старое, не изжитое до конца недоумение.       Его письма из Германии — те самые, над которыми она проливала слезы, зачитывала до дыр и знала почти наизусть. Они были полны тоски, нежности и страстных признаний, и, читая их, она будто слышала его шепот у себя перед лицом, чувствовала его дыхание на щеке.       Она ждала и верила, что с возвращением все встанет на свои места, как прежде. Но вернулся другой человек — нелюдимый, колючий, резкий. Его мягкая улыбка превратилась в оскал. Неужели тот случай на борту судна так сильно изменил его? Этот вопрос остался без ответа.       Если вспомнить его скрытность — может быть, у него в Германии были женщины, даже кто-то близкий? За это время он мог обзавестись семьей. Но тогда почему письма были такими проникновенными?       Море молчало, храня свою тайну. И его. Оно качало пароход, словно укачивало ребенка, но ее душу это не успокаивало. Напротив, еще острее заставляло чувствовать: самая важная разгадка в ее жизни осталась там, далеко за кормой — в прошлом, которое она пыталась оставить, но которое не отпускало.       Она нащупала за пазухой его амулет и уже почти сорвала, чтобы бросить за борт, но неведомая сила удержала руку. Какой смысл вымещать злость на бездушном кусочке материи, если уже завтра она, возможно, встретит Такеши?       

***

      Войска и медсанчасть расквартировали в Чемульпо. Порт был забит судами, по сходням на берег стекала людская река новобранцев. Кусоноэ, не теряя ни секунды, уже стоял наготове — саквояж в руке.       — Не задерживаемся, — ровно и властно произнес он.       Их путь от причала напоминал полосу препятствий: толпы солдат, крики офицеров, горы ящиков с амуницией. Эмика, стараясь не отставать от широкого шага Кусоноэ, ловила на себе взгляды — любопытные, настороженные, порой враждебные. Она была не просто женщиной среди мужчин — она была чужой на этой земле.       Госпиталь разместили в здании бывшей конфуцианской школы — массивном, но полуразрушенном сооружении с пустыми глазницами окон. Внутри царил организованный хаос.       Через несколько часов все было готово к приему первых раненых, но пока между Японией, Кореей, Китаем и западными странами шли дипломатические баталии, все пребывали в ожидании. Боевых действий не было, как и надобности в госпитале.       Примечательно, что восстание тонхаков, о котором японские газеты писали как о причине ввода войск в Корею, к началу июля сошло на нет. Повод исчез, но командование не спешило отводить войска. Все оставалось в режиме повышенной готовности.       Эмика не теряла ни дня, пытаясь узнать что-либо о Такеши. Через Кусоноэ она выяснила, что он действительно был в Чемульпо, но теперь находится в Сеуле. Совсем рядом, но ей никто бы не позволил уйти. Оставалось надеяться, что назревающая война рассосется, как воспаление, и она вместе с Такеши вернется домой. В это время японские и корейские дипломаты обсуждали договор о мире и дружбе…       Ожидание затянулось. Дни слились в однообразное, вязкое течение. Неимоверная жара с влажностью и проливными дождями навевала сонливость и апатию, но военные, даже в такую погоду, проводили ежедневные тренировки, чтобы не терять выправку.       Ходили слухи, что китайские войска, хоть и обучены иностранцами, не обладают и десятой частью японской дисциплины. Но и рассчитывать на легкую победу не стоило: их численность превышала миллион, и даже плохо организованные, они представляли угрозу.       Эмика потеряла счет дням, когда новость из Сеула нарушила привычную тишину: охрана королевского дворца открыла огонь по японским солдатам. Где-то там был ее Такеши…       И снова наступило молчание.       Через два дня утреннюю неподвижность прорезала артиллерийская канонада. К вечеру стало известно: в Асанской бухте четыре японских крейсера внезапно атаковали китайские военные корабли и транспортные суда под английским флагом. Если в еще не объявленную войну вмешается Англия, то Япония, Корея и Китай будут обречены.       Прошел день, другой, но Англия ограничилась наблюдением. Эмике стало некогда следить за слухами: после морского сражения поступили первые раненые. Позже произошло сухопутное столкновение у станции Сонхван. Говорили, китайцы нанесли огромный урон, но японская сторона этого не подтвердила.       О судьбе Такеши Эмика ничего не узнала.       После поражения у Сонхвана китайские силы были двинулись к Пхеньяну, японские — к Сеулу, откуда планировали наступление. В воздухе витало предчувствие крупного сражения, и вскоре война Китаю была официально объявлена.       Вечером Кусоноэ сообщил, что утром они выдвигаются вместе с военным транспортом.       На следующее утро, погружаясь в повозки, Эмика окинула взглядом госпиталь, где оставались раненые и часть медперсонала, и ощутила странное сожаление. Это было первое место в Корее, ставшее для нее хоть каким-то пристанищем. Теперь их ждала новая дорога — пыльная, опасная, ведущая прямо в сердце войны. Навстречу Пхеньяну. И, возможно, навстречу судьбе, которую она так отчаянно искала.