49. Японская гвоздика

      Сквозь узкое оконце под потолком, в небольшую комнату для мытья, пробивался тусклый свет пасмурного вечернего неба. Эмика непослушными тонкими пальцами распустила пояс кимоно, затем нижний, сняла с шеи амулет Айто и, оставшись нагой, оглядела себя. Серо-желтая тонкая кожа обтягивала выпирающие ключицы, заострившиеся плечи, ребра, костлявые бедра и колени. Небольшая грудь стала почти мальчишеской, а там, где раньше был живот, теперь зияла глубокая впадина от ребер до лобка. Она могла бы стать живым анатомическим атласом для изучения скелета.       Давно не смотрелась в зеркало — было страшно. Но, проводя рукой по голове, чувствовала короткий ежик отросших волос после стрижки.       Она вылила на себя ковш теплой воды, лениво потерла кожу мочалкой и снова облилась. Решив, что достаточно чиста, залезла в деревянную бочку-офуро с горячей водой.       Вода обняла ее тощее тело, и Эмика блаженно закрыла глаза. Это был единственный миг за день, когда она чувствовала хоть что-то, кроме пустоты, голода и усталости. Пар застилал лицо, и она сидела в воде, словно в коконе. За тонкой стенкой послышались шаги Токико, матери Такеши.       — Ты там скоро? — окликнула она и, не дожидаясь ответа, вошла.       Эмика очнулась от полудремы. Пришлось торопливо выйти из воды.       Тепло еще держалось на коже, но, стоило выйти в коридор, тело напомнило о себе иначе — где-то глубоко проснулся звериный аппетит. Иногда ей казалось, что она могла бы съесть целого слона и попросить добавки. Этот неуемный голод был признаком выздоровления, но сводил все мысли к еде.       Около очага, на низком столике, уже стояла порция риса. Рядом сидел Масато и настороженно, как дикий зверек, наблюдал за ней.       — Ешь, — произнесла Токико ровным, как поверхность озера Синдзи в безветренный день, голосом. Свекровь села напротив. Ее спина, как всегда, была безупречно прямой, не согнувшейся ни под тяжестью лет, ни под гнетом бедности и горя. Когда-то дорогое кимоно выцвело до грязно-серого, но по краям было аккуратно вышито. Тонкие сухие пальцы перебирали четки.       Эмика взяла маленькую пиалу с жидкой рисовой кашей. Порция была столь мала, что не насытила бы и ребенка. С наслаждением втянула аромат риса и подцепила палочками несколько зерен. Она чувствовала взгляд свекрови — не просто внимательный, а пронизывающий, неотрывный. Токико следила за каждым движением: как Эмика держала палочки, как подносила пиалу ко рту. Казалось, она считала каждое зернышко, исчезавшее у нее во рту. Под этим взглядом Эмика съежилась, плечи непроизвольно ссутулились. Она старалась есть медленнее, хотя все внутри рвалось проглотить кашу залпом.       На дне пиалы осталось несколько полупрозрачных зерен. Эмика подобрала и их. Голод слегка отступил, но неизвестно, когда вновь вспыхнет с прежней силой. Она опустила палочки и тихо поблагодарила.       Токико молча кивнула; ее лицо оставалось непроницаемым. Эмика отвела взгляд от пустой пиалы и посмотрела в окно. Через полчаса темнота окончательно поглотит двор.       У нее оставалось одно незавершенное дело. Мысль об этом тревожно кольнула, на миг затмив даже голод: нужно написать письмо Айто и завтра передать его через Хисао, пока тот не уехал.       

***

      В кармане дорожного сюртука лежало письмо от редактора, которое Хисао уже знал наизусть: «…направляем вас для освещения событий в Корее». Его звездный час настал.       Он стоял на палубе быстроходного крейсера и курил, наблюдая, как в порту Нагасаки на борт поднимаются потоки солдат и матросов. Новобранцы — тысячи юных, задорных лиц с горящими глазами. С пристани доносилось пение о славе и цветах сакуры, сливаясь с гулом машинного отделения в единый гимн эпохе.       Хисао ловил их взгляды — и все внутри пело. Он видел не солдат, а фронтир цивилизации. Крейсера и оружие — щупальца молодого, голодного тигра по имени Новая Япония. А он, Хисао, ее летописец. Он должен запечатлеть этот миг, священный порыв нации, сбросившей оковы старого мира.       Он достал блокнот и, прижав его к стене каюты, начал набрасывать строки, еще сырые, но уже полные пафоса:       Мы будем плыть по морю, которое вскоре станет японским. Мы будем идти по земле, где узнают о нашей цивилизации и порядках. В глазах мальчишек-новобранцев — не страх, а сияние будущего…       Он верил каждому написанному слову. Их миссия — облагородить, просветить, принести порядок. Война представлялась ему суровым, но необходимым университетом для нации.       Свой собственный университет он временно оставил: как можно быть за партой, когда страна переживает эпохальные перемены? Вернется и продолжит обучение.       Временный штаб редакции «Майничи» в Сеуле встретил Хисао пьянящим воздухом триумфа. Отовсюду слышались восторженные разговоры о победе над китайскими войсками в Асанской бухте. Хисао, сжимая блокнот, чувствовал, как сердце готово выпрыгнуть из груди: повезло прибыть как раз к началу событий, о которых будет писать. Он устроился в коридоре за столом и принялся выводить пламенные строки. Перо летело по бумаге, едва поспевая за мыслью, опьяненной славой.       И тут до него донеслись обрывки разговора. Два офицера курили у открытого окна, говоря о чем-то явно не для чужих ушей.       — Говорят, «Гаошен» ушел на дно за полчаса, — сказал первый, старший по званию. В его голосе не было ликования — лишь сухая констатация.       — А команда? — спросил второй.       — Команда? — старший мотнул головой и выдохнул дым. — Китайцы в большинстве своем не умеют плавать. Рассказывают, их длинные косы, как крысиные хвосты, еще долго плавали на воде, пока не пошли ко дну.       Хисао замер, рука застыла над бумагой. Его лицо, еще недавно сиявшее восторгом, посерьезнело. Он закрыл блокнот и, собравшись с духом, подошел к офицерам.       — Прошу прощения, господа. — Он представился: — Иноуэ Хисао, корреспондент «Майничи». Вы говорили о бое у острова Пхундо? Не могли бы поделиться подробностями?       Офицеры переглянулись. Старший окинул его оценивающим взглядом.       — Какого рода подробностями, господин репортер? Наши силы действовали быстро и слаженно. «Гаошен» и другие вражеские суда были потоплены. Этого достаточно для ваших читателей.       — Но вы упомянули команду, — осторожно заметил Хисао. — Что с ней случилось?       Офицер выбросил окурок в окно.       — Что обычно бывает с теми, кто не умеет плавать, когда тонет корабль? — произнес он ровно, почти бесстрастно. — Приказ был один: уничтожить вражеский корабль. В него не входило спасение тех, кто на нем. Мы не Красный Крест. Им дали время покинуть судно. А то, что они этого не сделали, их проблема.       — Но… они же были беспомощны! — вырвалось у Хисао, и он тут же пожалел о своей горячности.       Младший офицер усмехнулся, но в глазах Хисао не было и тени веселья.       — Беспомощны? А их винтовки, направленные на наших солдат, тоже были беспомощны? Война — не благородная дуэль, господин репортер.       Хисао отступил. Разум, воспитанный речами Хогёку-сенсея и общественным мнением, отказывался принять эту холодную логику. Его записи казались теперь картонными декорациями, за которыми скрывалась простая, уродливая правда.       Он поблагодарил офицеров и вернулся к своему столу.       Долго сидел над черновиком статьи, но нужные слова не приходили. Вместо вдохновенного репортажа выходили лишь скомканные, пустые фразы.       — Ну как там, Иноуэ-кун, успеешь родить шедевр к вечернему номеру? — послышался бодрый голос. Перед ним стоял редактор по фамилии Рокутоми — старше на несколько лет, но уже успевший добиться куда бóльших успехов.       — Собираю материал о сражении у Асанской бухты.       — Молодец! — он взял у Хисао листок с черновиком и пробежал его взглядом. Улыбка медленно угасла, сменившись гримасой разочарования. — «Беспомощные солдаты оставлены тонуть»…Что за пессимизм, Иноуэ? Ты перегрелся?       — Но это чистая правда! Я только что говорил с очевидцами!       — Ты это серьезно?! — взвизгнул Рокутоми и швырнул ему листок. — Правда — это то, что служит Империи, Иноуэ! Та, что заставляет матерей с гордостью провожать сыновей, а отцов — жертвовать деньги! Наша задача — ковать дух нации. Читатель должен видеть не тонущих китайцев, а блеск наших кораблей!       Хисао перечитал написанное. После слов редактора он даже не подумал что-либо исправлять. Вместо прежнего восторга под ложечкой закрутилось нечто холодное, едкое, но удивительно ясное. Он будет писать правду — и никто заставит его поступить иначе.       — Сходи в город, развейся, — произнес Рокутоми. — Только не забывай про… — он выразительно указал на место, где висела кобура с револьвером. Всем, кто ехал сюда, выдали оружие для самозащиты.       Сеул был лишь одной точкой на карте, через которую предстояло пройти, чтобы двигаться дальше по всему полуострову. Обе стороны — Япония и Китай, воспитанные на немецкой военной науке, — жаждали генерального сражения.       Если в день приезда Хисао только слышал от других, что не все так гладко, как пишут в газетах, то на следующий день сам вызвался следовать за колонной войск, направлявшихся к станции Сонхван.       Поначалу его охватило то же упоение, что и прежде. Он чувствовал себя частью чего-то великого, неудержимо движущегося вперед. Начал вести дневник, скрупулезно записывая наблюдения: названия деревень, настроения солдат. Писал о юном парнишке, который всю дорогу напевал песню о медсестре; о старике-корейце, безучастно наблюдавшем с порога хижины за их переходом.       К вечеру следующего дня началось сражение.       Воздух наполнился свистом пуль, земля вокруг содрогалась и осыпалась градом осколков. Повсюду стояла пыль, смешанная с дымом и кровью. Он пытался что-то записать посреди хаоса, но не смог вывести и пары строк. Все происходящее нужно было видеть и запоминать.       Тот парень, что пел песню о медсестре, рухнул замертво с полураскрытым ртом. Вскоре вокруг лежало столько мертвецов, сколько Хисао не видел за всю жизнь. Еще несколько часов назад эти ребята и не думали, что их жизни оборвутся здесь. Неужели всесильный механизм дал сбой?       После кровавой схватки китайские войска начали отступать. Хисао видел собственными глазами, какой ценой далось это отступление…       По возвращении в Сеул он сразу направился к Рокутоми. Тот, гладко выбритый и безупречно одетый, выступал перед коллегами, рассказывая об очередной блестящей победе у Сонхвана — о том, как почти бескровно для японской стороны был нанесен колоссальный ущерб противнику.       — Господин Рокутоми! — окликнул он с порога. — В Сонхване вовсе не было блестящей победы, как вы говорите! Нам оказали серьезное сопротивление, и потери есть и с нашей стороны. Нельзя недооценивать врага.       Рокутоми взглянул на него, как на назойливую мошку. И действительно: если поставить рядом чистого, приглаженного Рокутоми и Хисао, только что вернувшегося из похода, контраст был разительным. Присутствующие расступились, пропуская Хисао вперед.       — Вот, взгляните! — он протянул в грязной руке блокнот.       Рокутоми медленно, с легкой брезгливостью, взял его. Глаза скользнули по страницам, будто оценивая не слова, а качество бумаги. Он перевернул несколько листов, затем мягко, почти ласково, закрыл блокнот и вернул его обратно.       — Вы выглядите уставшим, Иноуэ-кун, — произнес он голосом, в котором не было ни капли участия. — Понимаю: столкновение с врагом всегда потрясает. Но не позволяйте первым впечатлениям затмить ясность мысли.       — Но это не впечатления! Это факты! — взорвался Хисао. — Они нанесли нам серьезный урон!       — Наши доблестные войска, — заговорил Рокутоми плавно, словно зачитывая готовый материал, — ведут наступление. Некоторые трудности лишь подчеркивают их стойкость. Ваша задача — описать стойкость, а не считать трупы. Сейчас, Иноуэ-кун, вымойтесь, отдохните. А завтра напишите материал о несгибаемом духе японского солдата, который даже в самой тяжелой ситуации не отступает ни на шаг.       Он бросил мимолетный взгляд в окно — на белые стены дворца Кёмбоккун, явно давая понять, что разговор окончен.       Хисао растерянно стоял с тетрадью в руках. Коллеги смотрели на него с жалостью. Его правда снова оказалась никому не нужной.       После первых настоящих боев и объявления войны накал событий постепенно снизился. Пока иностранные державы стягивали флот в Желтое море, чтобы наблюдать, на полях сражений наступило затишье. Но оно было обманчивым: китайские силы стягивались к Пхеньяну, а японские с каждым днем подходили все ближе.       Хисао отправился туда с одним из отрядов по Гензанской дороге. Точнее, никакой дороги не было — лишь едва заметная тропа среди каменистых склонов и подъемов, которую приходилось буквально отвоевывать у кустарника и скользких корней.       Воздух был густой и влажный, невозможно вдохнуть полной грудью. Хисао дышал, как загнанная лошадь, неся тяжелый походный груз. Пот заливал глаза, смешиваясь с грязью. Днем стояла изнуряющая жара: одежда прилипала к телу, сапоги насквозь промокали после перехода через бесчисленные ручьи. Вокруг — парник, полный туч комаров. Несколько человек слегли с малярией.       Ночью, напротив, холод пробирал до костей. Приходилось кутаться в скудное тряпье, но это мало помогало. Хисао не мог уснуть, пока тело била мелкая дрожь. Дух Ямато оказался слабой защитой от пронизывающего ветра и скудного пайка. Его тело, привыкшее к столичной пище, плохо переносило голод. Вода в флягах быстро закончилась — приходилось пить из горных ручьев, молясь, чтобы те не были отравлены трупами выше по течению.       Единственным преимуществом этого пути была скрытность — с расчетом на внезапное нападение.       Что и случилось ранним утром в середине сентября.       Начался обстрел с ближайшей высоты по укреплениям китайцев. Японцы стреляли беглым огнем, словно по мишеням в тире. Воздух стал густым, насыщенным дымом, порохом, металлом и кровью. Хисао стоял в стороне и наблюдал, как первый шок у китайцев сменился ожесточенным сопротивлением. Для многих это стало неожиданностью: считалось, что китайская армия собрана наспех, а дисциплина и подготовка оставляют желать лучшего. Часто говорили о дезертирстве.       Но у Пхеньяна были собраны лучшие силы из Мукденского гарнизона: монголы и маньчжуры, привыкшие к войне с детства. Из-за глинобитных стен они открыли ураганный огонь. Нескончаемые залпы Гатлингов, взрывы и крики «Банзай!» смешались с воплями и предсмертными стонами. Мимо Хисао пронесли молодого солдата без руки и половины груди, оставив за собой кровавый след.       Несмотря на потери, военачальник бросил в бой еще один батальон и сам повел наступление. Вокруг гремел хаос, но сквозь него проступала железная цель. Японские знамена уже реяли над несколькими укреплениями.       Хисао стер пот со лба грязной рукой. Он снова видел цену, которую платили за этот «триумф духа». И все же видел, как воля его нации ломает сопротивление врага. Они добивались своего.       Через несколько часов оборона китайцев рухнула. Отряд Хисао соединился с войсками, наступавшими с другой стороны. Командование уже говорило об окружении Пхеньяна — и, кажется, враг это тоже понимал.       Китайцы отчаянно защищались. Все атаки японцев отражались, но в командующих проснулся некий азарт: на помощь пришла артиллерия. Японские солдаты несколько раз атаковали ворота города и наконец сумели прорваться внутрь.       К вечеру над Пхеньяном поднялся белый флаг. С китайской стороны потянулись парламентеры, хотя всем уже было ясно: город пал. Хисао вошел в Пхеньян вместе с войсками и несколько дней оставался там, готовя материал, чтобы телеграфировать в Токио в обход Рокутоми. Пока его не нашел доктор Кусоноэ.       

***

      С серого вечернего неба начали срываться первые снежинки. Сначала неуверенные, редкие, затем все крупнее и чаще — и вот земля уже покрылась тонким слоем снега. Перед Эмикой лежал чистый лист бумаги и карандаш. Она сидела неподвижно и смотрела на белую пустоту, которая казалась ей такой же безграничной и пугающей, как и то, что отделяло ее от всего мира.       Как начать письмо? «Дорогой Айто…» — эти слова застревали в голове и не желали складываться в предложение. Как объяснить необъяснимое и оправдать то, что оправданию не подлежит? Он запрещал, уговаривал, угрожал. А она… просто не могла не поехать.       Эмика закрыла глаза, и память унесла ее обратно в полевой госпиталь Асанского отряда, где все и произошло.       Наступление было тяжелым: от марша войск к Пхеньяну до штурма города. Его можно было считать пирровой победой, но военачальники, казалось, соревновались между собой — кто быстрее и отважнее. За что? За награды, титулы, посты? Все это казалось ничтожным перед лицом смерти…       Раненых под Пхеньяном было особенно много. Кусоноэ оперировал потоком, переходя от одного пациента к другому. Задачей остального персонала — подготовить больного к вмешательству и обеспечить необходимое.       Жаркий, влажный воздух был наполнен криками, запахом крови и карболовой кислоты. Эмика ничего этого почти не замечала, вслушиваясь только в тихий, сосредоточенный голос Кусоноэ.       — Амано-сан! — чей-то голос вырвал ее из рабочего оцепенения. Она не могла, не имела права обернуться.       — Амано-сан! Это срочно!       Кусоноэ кивнул, разрешая отвлечься. Ее вытолкнули из операционной в приемный покой, превратившийся в море окровавленных тел на носилках.       И среди них она увидела Такеши.       Его было не узнать: лицо в грязи и крови, форма разодрана и пропитана темной кровью. Он еще был в сознании, глаза — полные мутной агонии — блуждали по потолку. Увидев ее, он замер. В его взгляде вспыхнуло узнавание, ужас, а потом бесконечная нежность. Он всегда так смотрел на нее, но сейчас от этого взгляда ее пробрал холод до костей.       — Э-Эмика, — прохрипел он шепотом, сопровождаемым клокотанием из груди.       Она бросилась к нему и упала на колени, не в силах издать ни звука. Мир сузился до его лица.       Такеши с трудом поднял дрожащую, окровавленную руку. Она схватила ее, сжала изо всех сил, словно могла через прикосновение передать ему всю свою жизнь.       — Люблю… — прошептал он, и на губах проступила капля крови. — Люблю тебя больше жизни… Прости…       Он сделал еще одно страшное усилие, и его пальцы сильнее сжали ее ладонь.       — Масато… — выдохнул он, и в его глазах уже не было боли, а осталась последняя, молящая просьба. — Позаботься о Масато!       Рука обмякла. Некогда живой, любящий взгляд погас и устремился вверх. Такеши затих навсегда.       Эмика открыла глаза. По ее щекам катились слезы, и капли падали чистый лист бумаги. Она снова сжала руку, чувствуя в ладони призрачное прикосновение его пальцев.       Она ведь не могла не поехать. Если бы не ее присутствие там, она бы не услышала его последних слов. Взяв карандаш, дрожащей рукой вывела первые строки:       Айто, родной мой! Я жива и со мной все в порядке…       Темнота окончательно опустилась. Эмика зажгла лампу и снова села за письмо. Хотела написать так, чтобы вновь усыпить его внимание. Сейчас она больше всего на свете желала увидеть его и почувствовать его поддержку. Но этого нельзя было допустить.       Нельзя, чтобы он видел ее такой.       Следующие воспоминания казались отстраненными, словно не ее собственными, но она помнила, что все происходило именно с ней. Сначала она была сторонним наблюдателем собственной жизни. Очнулась от оцепенения и хотела вернуться в операционную, но Кусоноэ не пустил. Ей поручили какую-то работу, которую она уже не помнила.       От нервного потрясения некоторое время спустя у нее развился жар — это она помнила отчетливо. Потом пропасть. Очнулась уже в Чемульпо, в госпитале. Ей сказали, что у нее тиф. Она и сама догадывалась об этом в промежутках между приступами лихорадки.       Помнила, как приходил Хисао: куда-то спешил, возвращался, уходил…       Едва болезнь отступила, Хисао сказал, чтобы она возвращалась в Симанэ. Доктор настоял, чтобы Хисао сопроводил ее лично. После болезни Эмика обнаружила вши на голове и, боясь повторного заражения, распрощалась с волосами.       — Поплакать ты можешь и в темноте, — послышался голос Токико. — Свет нынче недешев. — Она прошла мимо и потушила лампу. Потом на ощупь впотьмах достала спальное место и расстелила его.       Эмика поступила так же. Стоило укрыться бледным подобием одеяла, как слезы нахлынули с новой силой.       — Было бы из-за чего плакать, — снова прозвучал голос свекрови. — Такеши весь в своего отца уродился: тот все отдал бы ради того, чтобы помахать мечом. А ты должна воспитать Масато так, чтобы у него не было мыслей о войне.