50. Худший пациент

      Пронзительный женский визг вырвал его из небытия. Сознание медленно, нехотя возвращалось в тело.       — Мертвец! — припадочно вопила она. — Тут мертвец! Его убили! Помогите!       Айто с трудом разлепил веки, пытаясь сфокусировать затуманенный взгляд. Он лежал на полу — на полу собственного дома. Но все остальное было неправильным: голова раскалывалась, будто по черепу били молотом; каждый вдох отзывался в груди булькающим, клокочущим хрипом. Он попытался шевельнуться, повернуться на бок, чтобы откашляться. Движение далось с нечеловеческим усилием, вызвав новую волну боли и головокружения.       Рядом с ним что-то резко подскочило. Тот же голос взвизгнул еще громче, теперь уже с примесью не просто страха, а животного ужаса.       — Он ожил! Он живой! Он не мертвец!       «Какой мерзкий голос», — мелькнула в воспаленном мозгу единственная связная мысль. Противный, визгливый, режущий слух.       Айто медленно оглядел себя: на нем была уличная одежда — пальто, брюки и ботинки; рядом валялась шляпа. Судя по всему, в этой одежде он и упал. Возможно, ударился головой, иначе откуда столько крови?       Над ним, заламывая руки, металась незнакомая женщина. На ней было пышное, светлое, не по сезону европейское платье с кружевами, резко контрастирующее с простотой его дома. Она выглядела очень и очень испуганной…       «Кто это, черт возьми?!»       Что она здесь делает? И что произошло с ним? Последнее, что он помнил… Хисао. Его покрасневшее, искаженное злобой лицо до сих пор стояло перед глазами. Он что-то кричал про Эмику и Такеши, но смысл слов уловить было трудно. Потом достал револьвер и разрядил в непосредственной близости от его головы. Странно, но тогда Айто даже пожалел, что у друга детства не хватило духу застрелить его.       Потому что после всего, что он узнал из письма Эмики, почувствовал острую вину за случившееся с ней. Не усмотрел, не уберег…       Несмотря на ее запрет ехать к ней, он начал собираться на вечерний поезд, но…       Теперь почему-то лежал на полу с опухшей щекой и рассеченной головой, а незнакомая женщина причитала на все голоса и суетилась вокруг. Дверь в дом была распахнута, виднелась часть двора и утреннее солнце. Было слышно щебетание птиц.       Тело предало его в самый важный момент. Какой позор!       Айто оттолкнулся локтем от пола, пытаясь приподняться. Комната накренилась, поплыла; волна тошноты подкатила к горлу. Он зажмурился и, стиснув зубы, отполз к стене. Опираясь, как древний старик, начал медленно подниматься на ноги.       Женщина бросилась ему помогать, подставила плечо, пахнущее пудрой и резкими духами.       — Я сам, — он попытался высвободиться, но она не позволила. Довела его до спального места и помогла сесть.       Ему было мучительно стыдно принимать помощь от женщины, имени которой он не знал. Он всматривался в ее напудренное лицо и… ему показалось, что он сходит с ума. Да, жар и длительная болезнь подточили не только тело, но и разум.       Иначе как объяснить, что здесь оказалась Ута?       — Вы… ты… — его голос прозвучал хрипло и негромко, но в тишине комнаты — как выстрел. — Что ты здесь делаешь?       — Думала, ты не узнаешь меня, — она чуть улыбнулась своей привычной лисьей улыбкой и тут же посерьезнела. — Я пришла поговорить, но дверь была заперта. Долго стучала, пока соседи не сказали, что ты, скорее всего, сейчас в клинике.       Она замолчала, внимательно оглядывая его помятую одежду, лицо со следом удара Хисао, испачканное запекшейся кровью.       — Я поехала в ту клинику, там был молодой врач… Нисидзима, кажется. Он сказал, что ты болеешь и, скорее всего, дома. Потом вернулась, — ее голос дрогнул. — Надеялась, что ты мог выйти ненадолго, но снова никто не открыл. И тогда, — она взглянула на дверь, — заметила кошку. Она мяукала и царапала, умоляя впустить ее. Была так настойчива… Это показалось мне странным. Попробовала открыть дверь — и оказалось, что не заперто. Просто кошка не смогла открыть. И я обнаружила тебя.       Теперь замолчал он. Он понимал: она пришла по делу, но наткнулась на него — полумертвого, на полу собственного дома. И этот жалкий вид, в котором она его застала, был, наверное, самой горькой иронией.       — Тебе нельзя здесь находиться, — проговорил он и зашелся кашлем. Каждый вдох отзывался хрипом в груди. — У меня туберкулез. Чахотка. Понимаешь? Ты можешь заразиться и заразить своего ребенка.       Он видел, как ее глаза на мгновение расширились. Но страха или отвращения, которого он ожидал, не последовало. Ута лишь отмахнулась изящным движением руки, словно сгоняя назойливую муху.       — Не переживай, — ее голос вновь стал светским, почти беспечным. — В прошлом году умер мой муж. Он тоже долго болел: сначала кашель, потом кровотечения. Но со мной ничего не случилось — у меня крепкое здоровье. Я пришла по другому поводу.       Но Айто ее уже не слушал. Волна слабости накатила с новой силой: он лег и прикрыл глаза.       — Эй! Ты меня слышишь? — она потрясла его за плечо, потом, заметив, как взгляд начинает блуждать, тронула лоб и тут же отдернула руку. — Да у тебя жар! Ты весь горишь! Я сейчас пошлю возницу за доктором и вернусь!       Она резво поднялась и побежала на улицу, подарив ему несколько секунд тишины. Глаза сами собой закрывались.       Но Ута вскоре вернулась, сопровождая каждое свое действие громким монологом.       — Спать на полу никуда не годится. Я привезу тебе настоящую кровать с периной, подушкой и одеялом, чтобы ты спал в тепле.       — Нет, — прохрипел он, открывая глаза. Отказ был одним из немногого, что еще оставалось в его власти.       — Сейчас поставлю воду на огонь и вернусь. Доктор должен скоро прийти.       — Доктор не может лечить доктора, — выдохнул он. Это была не гордая отговорка, а простая истина. Никакой эликсир не исцелит того, кто знает весь механизм болезни и свое бессилие перед ней.       Ута удалилась, не сказав ни слова, но было ясно: он уже не хозяин ни своему положению, ни своему дому.       Спустя некоторое время она вернулась с кувшином воды и чашкой. Напоила его, затем смочила кусок ткани и обтерла лицо и шею. Ее движения были удивительно ловкими и почти безличными, как у сиделки. Его снова накрыл приступ кашля. Она дождалась, пока он откашляется, и сказала:       — Я пришла рассказать тебе кое-что. Ариса… Помнишь ее? — дождавшись его реакции, продолжила: — Эта тварь специально сделала так, чтобы твое личное дело потерялось наверху, и ты не получил назначения.       Она выложила это, ожидая вспышки гнева, возмущения — чего угодно. Айто, помолчав несколько секунд, будто набирая силы, проговорил:       — Уже неважно, — его голос был тихим и хриплым, но абсолютно спокойным. — Все эти интриги… теперь ничего не значат. — Он закрыл глаза, словно разговор истощал последние силы. — Мои дни сочтены, и можно не беспокоиться о том, какую должность я бы мог занять.       Это была констатация факта — такая же неоспоримая, как диагноз, который он сам себе поставил. Все амбиции, обиды, борьба за положение — все растворилось перед реальностью. Имя Арисы или кого угодно еще, когда-то способное вызвать в нем ярость, теперь не значило ничего. Лишь призрак из жизни, которая вот-вот закончится.       — Ну уж нет! — процедила она сквозь зубы, одновременно сдерживая слезы. — Не позволю! Я приложу все силы, чтобы спасти тебя. Как в свое время сделал ты, когда рисковал репутацией, приходя в «Сладкий Персик» и изображая гейшу. И потом, когда уговорил Бейма выкупить меня у Арисы и обеспечить содержание для Ичиро. Я все слышала, когда ты говорил ему, что я заслуживаю большего, чем быть временной утехой. — Она выпрямилась, и в ее глазах блеснула гордость. — Благодаря твоей помощи я смогла определить Ичиро в хороший пансион, и он там хорошо учится.       — Все это осталось в прошлом. Не стоит вспоминать.       Но ее это ранило еще сильнее. Она снова залилась слезами, уже не пытаясь их сдержать.       — Как же не вспоминать? — всхлипнула она. — Как можно оставить в беде такого доброго и талантливого человека! Я не могу смотреть, как ты просто сдаешься!       В ее голосе сквозь слезы звучала настоящая, непритворная боль. Она видела, как тот, кто когда-то был для нее спасителем, теперь лежит беспомощный, и не могла с этим смириться. Для нее это был долг, который она обязана вернуть.       Айто слушал ее рыдания, и его губы тронула тень горькой усмешки. Он повернул голову и встретился взглядом с ее глазами, полными слез.       — Ута, перестань, — сказал он тихо, но твердо, перебивая ее порыв. Внутри все переворачивалось. Эмика — человек, которого он считал самым близким, ради которого был готов на все, — смогла солгать и уехать.       — Твои слезы напрасны, — произнес он. В его голосе не было жалости к себе, только холодная констатация. — Нет смысла тратить на меня ни время, ни деньги. Позаботься лучше о своем ребенке. Это будет единственное разумное решение в этой бессмыслице.       Ему нужны были не спасатели, а покой, и он знал, что обретет его очень скоро.       — Послушай, Бейм очень разозлится, если узнает, что с тобой случилось что-то плохое! — ее слезы мгновенно сменились гневом. — Он и так спрашивает о тебе почти в каждом письме, а что я ему напишу? Что ты просто сдался?! Зачем тогда так старался учиться? Чтобы сейчас взять и умереть? Мог бы тогда не учиться вовсе!       — Не кричи. Я хочу спать.       — Так и ляжешь в ботинках? Сейчас придет врач. Тебе не стыдно появляться перед коллегой в таком виде?       Она выбежала в соседнюю комнату и вернулась с чистой одеждой. Пыталась переодеть его, но он не позволил. И хоть считал себя умирающим, переодеться сумел сам.       Едва он успел лечь, вошел Нисидзима, а за ним — пожилой доктор Огава из университетской больницы. Айто помнил его еще по работе: дотошный, настойчивый, не отстанет, пока не добьется результата. Лично они почти не пересекались, но это то, что говорили бывшие коллеги.       — Сато-сенсей, — Нисидзима коротко кивнул. Его взгляд быстрым, профессиональным движением оценил состояние Айто. И, к его удивлению, не последовало ни упреков, ни расспросов.       — Врач — худший пациент, — пробормотал Огава, прикладывая стетоскоп к его груди. — Особенно когда решил сдаться.       Айто хотел было возразить, что это не сдача, а принятие неизбежного. Но доктор, не обращая внимания на его недовольный взгляд, взял его руку, чтобы сосчитать пульс. Затем выписал рецепты и проворчал о необходимости покоя, хорошего питания и свежего воздуха.       Когда суета улеглась и лекарства были приняты, на улице уже вечерело. В комнате стоял слабый запах травяных отваров и порошков. Айто лежал, завернувшись в тонкое одеяло. К нему бесшумно подошла Ня-чан: потопталась на месте, свернулась клубком и замурлыкала, словно ничего и не происходило. Ее мурлыканье было звонким и бесконечно мирным.       Айто медленно положил руку ей на спину. Кошка выгнулась под его ладонью, и в этой простой, безмолвной связи — в крошечном проявлении жизни, которая так упрямо держалась за него, — он почувствовал нечто, отдаленно напоминающее надежду. Не на спасение, но хотя бы на то, что даже в беспросветной тьме остается капля тепла.       

***

      Доктор Огава приходил почти каждый день. Так продолжалось целый месяц, и Айто было неловко: к нему, молодому и сильному, вынужден приходить пожилой человек. Разумеется, не бесплатно — с доктором заранее договорилась Ута. Теперь было неудобно и перед ней: кто он такой, чтобы она прилагала столько усилий?       Огава повторял ему раз за разом, что это не чахотка, а запущенная бронхопневмония. Упрекал, что он, имея медицинское образование, довел обычную простуду до того состояния, когда организм начал сдавать. Симптомы были похожи на туберкулез, но если болезнь поддавалась лечению — шанс оставался. Нужно лишь довести лечение до конца и не позволить болезни вернуться. «Ты молод — значит, организм еще может бороться», — любил повторять он.       Айто был все еще слаб, но уже чувствовал силы продолжить работу над курсом лекций по ортопедической хирургии. Теперь он мог подолгу сидеть за письменным столом. Каждая прорисованная схема сустава, каждое описание были не просто учебным материалом, а доказательством того, что у него есть шанс вернуться в профессию.       Приходилось не просто выздоравливать, а заново учиться жить, пока не практикующим врачом, а наставником, чьи труды переживут его собственное, пусть и отсроченное, земное существование. И все же следовало помнить: туберкулез коварен и может проявиться позже.       В дверях бесшумно появилась женщина: Ута недавно наняла ему прислугу. Благодаря ей в доме больше не пахло пылью и сыростью, всегда была свежая еда и чистая одежда.       — К вам пришел господин Нисидзима. Пустить?       Айто кивнул — по-другому и быть не могло. Его бывший подчиненный низко поклонился и устроился на циновке. Айто стало немного стыдно: благодаря стараниям Рёскэ он жив, но был момент, который особенно его смущал.       — Будь осторожнее, когда приходишь ко мне. Болезнь может оказаться скрытой, а у тебя жена скоро должна родить — сам понимаешь.       — Сато-сенсей, — сказал он без тени подобострастия, твердо и спокойно, — благодаря вам я обрел слишком многое. Вы не дали мне пропасть, когда я был выпускником, готовым все бросить после первой неудачи. Вы не просто учили меня — вы показали, что значит быть врачом. — Он сделал паузу, встретившись взглядом с Айто. — И я не допущу, чтобы с вами случилась беда.       Он придвинулся ближе, голос смягчился, но в нем звучала несгибаемая решимость:       — Забудьте об этом. Пока я могу вам помочь, я это сделаю. — Он почти улыбнулся. — Так что просите все, что захотите.       Это была простая благодарность ученика, ставшего коллегой, и железная воля не потерять того, кто когда-то вытянул его из тьмы. Айто понял, что его одиночество было не таким уж абсолютным. Спасение иногда приходит оттуда, откуда его не ждешь.       — Заметь, ты сам это сказал, — улыбнулся Айто. — Тогда можно я побуду капризным пациентом и попрошу тебя привести фотографа, чтобы он запечатлел меня с кошкой? Об издержках не беспокойся.       Когда фотограф накрыл черным сукном громоздкую камеру и в комнате запахло химикатами, Айто на секунду охватило странное сомнение: «Он действительно решил выполнить это сумасбродное желание. Разве так поступают с человеком, у которого впереди долгая жизнь? Или это последняя уступка умирающему?»       Он надел светлое кимоно, как просил фотограф, чтобы на снимке было лучше видно черно-рыжую Ня-чан, и сел на стул, выпрямив спину. Уже за то, что она подсказала Уте открыть дверь и найти его, кошке он был обязан жизнью в самом буквальном смысле.       Вспышка магния ослепила его. На мгновение мир исчез, оставив лишь зеленоватое пятно перед глазами.       — Готово, — сказал фотограф.       Айто резко одернул себя. Нет. Он не позволит сомнениям отравить этот момент. Он повернулся к Нисидзиме, который молча наблюдал за процессом.       — Спасибо тебе, — сказал Айто, и его голос, еще слабый, прозвучал с неожиданной теплотой. — От всего сердца.       Оказывается, есть люди, которым он не безразличен. Не за работу и знания, а просто так. Ута и Нисидзима, тратящие на него время, и кошка, привязавшаяся к своему хозяину.       Впервые за многие годы, прошедшие под гнетом неразделенной любви, одиночества и чужого предательства, ледяная корка вокруг его сердца дала трещину. Он почувствовал, что не один. А раз так — значит, должен бороться. Он посмотрел на кошку, которая, будто чувствуя его настроение, потянулась и мягко ткнулась мокрым носом ему в щеку.       Следующим вечером он положил в конверт свежую, еще пахнущую химикатами фотокарточку и приготовился писать письмо Эмике. Аккуратно вывел иероглифы ее имени и остановился.       Какие слова можно подобрать для женщины, потерявшей мужа на этой проклятой войне? При каких именно обстоятельствах это случилось, он не знал: Эмика тогда написала слишком расплывчато — «во время взятия Пхеньяна». Он не понимал, почему Хисао сразу после этого отвез ее к свекрови. Решил, что после такого потрясения она просто не могла продолжать работать в госпитале? В письме она упомянула лишь то, что раз Такеши больше нет, она обязана воспитать его сына и досмотреть его мать — зрелое, правильное решение.       И все же в ее письме что-то было не так. Если точнее — все было не так. Может ли быть «все в порядке» после подобного? Когда после визита Хисао он собрался было к ней, то ясно почувствовал ее беззвучный крик о помощи, но прийти не смог. Пройдет немного времени, и он доедет до Симанэ, чтобы поддержать ее.       Ни о каких чувствах речи не могло идти. Эмика сделала свой выбор, и он не имел права навязываться. Ей следовало подставить плечо, дать оправиться — так же, как подставили плечо ему, когда он не мог встать на ноги.       «Надеюсь, это письмо найдет тебя в добром здравии. У меня все хорошо».       Он на миг остановился, позволяя словам обрести вес. Это была не ложь, а новая правда. Он мог свободно дышать, работать и вновь чувствовал под ногами опору.       «Продолжаю работу над курсом для университета. Это отнимает много времени, но я все успеваю».       Разумеется, он не упомянул ни болезни, ни того, как тяжело было подняться с постели. Это осталось в прошлом, как и отчаяние. Ручка снова уверенно заскользила по бумаге.       «И я собираюсь приехать к тебе».       Он намеренно проигнорировал ее просьбу не приезжать и не стал спрашивать, хочет ли она его видеть. Он заявлял о своей воле как человек, вернувший себе право распоряжаться своей жизнью.       «Мне нужно тебя увидеть и многое сказать. Поэтому жду твоего ответа с подтверждением моего приезда».       В конверт он вложил немного денег — как раз хватит ей на фотокарточку. И приписал:       «Р.S. Пришли свое свежее фото в ответ. Я хочу видеть тебя, потому что должен быть уверен, что с тобой все хорошо».

***

      Ответ пришел довольно скоро. Айто быстро вскрыл письмо, надеясь увидеть ее фотографию.       «Дорогой Айто! Я благодарна за предложение, но не смогу тебя принять. Мне необходимо побыть одной. Сейчас я могу общаться с тобой только так, на расстоянии. Надеюсь, ты меня поймешь. Фото прислать не могу — наша деревня слишком далеко от города с фотосалоном. Возможно, когда-нибудь в другой раз смогу выполнить твою просьбу. У нас все хорошо. Масато пошел в школу. Поздравляю с наступающим Новым годом, будь счастлив!»       На расстоянии…       «Если она не хочет меня видеть, пусть так и будет», — мысль прозвучала в голове спокойно, почти отрешенно. То ли это действовали успокоительные капли, рекомендованные Огавой, то ли он просто принял ее решение. Ясно было одно: Эмика не нуждается в его присутствии. И он примет это.       Айто перечитал письмо снова. Эмика потеряла любимого мужа. Ее слова «после всего, что произошло» имели страшный смысл. На мгновение он представил: что было бы, появись в письме Хисао не «все в порядке», а «Эмика погибла». Он даже не мог представить, как бы повел себя.       С этой мыслью он лег в постель. Подарок Уты — настоящая кровать — пришелся настолько по вкусу, что он уже и вспомнить не мог, как раньше спал на полу.

***

      За несколько дней до Нового года выпал снег. Деревья во дворе стояли под белым покрывалом. В доме было прохладно, но жаровня и чашка свежего чая согревали. Он отпустил прислугу — уже не чувствовал себя таким слабым, а значит, не стоило тревожить ее лишний раз.       Входная дверь внезапно распахнулась: на пороге стояла Ута. Она стряхнула с зонта снег и, не снимая дорогой зимней накидки, заявила с порога:       — После Нового года ты лично подойдешь в Министерство к начальнику департамента.       Айто, сидевший за низким столом с черновиками, даже не поднял взгляд.       — Не нужно хлопотать за меня, Ута. Я тебя об этом не просил.       — А я и не спрашиваю, просил ли, — ее голос стал резким, как зимний ветер. — Бейм требует в каждом письме подробного отчета о тебе. Пишет, что не может спокойно работать в Берлине, зная, что его лучший ученик и протеже влачит жалкое существование.       Она выдержала паузу, подчеркивая значимость сказанного.       — Так что ты пойдешь в Министерство и согласишься на любую должность. Не бойся, тебя не обидят — останешься доволен. Я уже обсудила это с кем нужно.       Айто наконец взглянул на нее. В его глазах была не благодарность, а усталая досада.       — Какую должность, Ута? Я не могу оперировать. Даже если это не чахотка, а пневмония, подозрение останется. Ни один главный врач не возьмет меня с таким анамнезом. Какой пост можно предложить врачу, которого боятся подпустить к пациентам?       Ута выпрямилась, и в ее позе сквозила непоколебимая уверенность.       — Это уже не твоя забота. Я замолвила за тебя слово, и отступать поздно. Тебя там ждут.       Сказала как свершившийся факт. Неизвестно, каким образом она все устроила, но это впечатляло. Сейчас она давала ему не выбор, а приказ, спрятанный под оболочкой заботы. И теперь, нравится ему это или нет, его будущее, возможно, уже было решено.