51. Сугороку

      Ветер рвал серо-синие облака на нежно-розовом закатном небе. Хисао шел, не разбирая дороги. Под ногами шуршала опавшая листва, на улицах зажигались первые фонари. Он выкурил столько папирос, что на языке уже не ощущал ничего, кроме горечи. Нервно сплюнул сквозь зубы, но это не помогло. Казалось, горечь пропитала его насквозь.       В пальцах все еще чувствовалась отдача от револьвера, который он разрядил буквально у головы Айто. Его взгляд до сих пор стоял перед глазами: острый, злобный, насмешливый и одновременно пустой. Пятно, которое тот успел нарисовать собственной кровью на лбу, походило на след от пули и только сбивало с толку. Точно ли он не попал?       Нет, он ведь специально стрелял мимо.       Он… он бы никогда не выстрелил в него. Он хотел лишь припугнуть — дать почувствовать хоть толику того, что чувствовал сам, когда от Кусоноэ узнал об Эмике.       Зла на него не хватало. Хисао хотел избить Айто до полусмерти, выместить на нем всю свою злость, но заметил, что тот и без того был не в лучшей форме. Даже не присматриваясь, Айто напоминал тень самого себя. Похоже, и ему самому нужна была помощь.       Нет, нет, нет, он больше туда не вернется… Стыдно показываться перед ним; мало ли, соседи услышали выстрелы или же он сам вызовет полицию. Как ни оправдывайся, а он угрожал ему оружием. Нет, сейчас проблемы были ни к чему…       Но совесть не отпускала. Она подтачивала уверенность с каждым шагом, медленно, но верно просачивалась сквозь гнев, оставляя внутри ядовитые следы.       Айто… Он знал его так же хорошо, как и Эмику. Сколько прожито вместе с ним в Хакодатэ, да и в Токио тоже. Делили последний рисовый шарик, мечтали о большом городе, о том, как станут взрослыми и смогут наесться вдоволь. Он мог казаться слишком умным, скрытным или странным, но его преданность и готовность поделиться последним не знали границ. Казалось, чем больше он отдавал, тем больше получал.       Когда зародилась та самая зависть, Хисао не знал. Кажется, уже в Токио, когда даже Эмика начала учиться, а он остался не у дел. Дальше — больше. Айто делал первые успехи в учебе — Хисао пытался жить самостоятельно. Айто купил дом — Хисао так проштрафился перед виконтом, что потом искал любой угол, где переночевать. Айто получил повышение — Хисао искал хоть какую-то работу. Айто получил направление в Германию — Хисао сидел в Токио безвылазно. Если бы не сенсей, раскрывший ему глаза на жизнь, неизвестно, куда бы она его занесла…       А у Айто все складывалось как по маслу: лучший университет страны, отличная учеба, богатые друзья, почетная работа, возможность увидеть мир и заниматься исследованиями. Не много ли для одного?       Если они вышли из одного приюта, то почему одному все, а другому ничего? Жизнь казалась игрой в сугороку: чтобы преуспеть, надо сделать правильный ход.       Однако… Айто тоже не всегда делал правильные ходы. Хисао, как журналист, иногда делал пометки в блокноте: иокогамский бордель, девушка Ута. Дальше записи обрывались. Какой смысл их вести, если это никак не влияло на его жизнь? Бывшая гейша стала женой уважаемого профессора — заняла новую клетку в сугороку, сделала еще один ход и стала уважаемой женщиной. Только он, Хисао, так и не мог сделать шаг, который повернул бы жизнь в нужную сторону.       Вроде бы и женился, и поступил в университет, и работал на любимой работе, но все в его жизни складывалось не так.       Впрочем, у «счастливчика» Айто тоже было не все гладко — и в этом у них был относительный паритет.       Айто давно и безнадежно был влюблен в Эмику, но не решался признаться. Считал себя недостаточно богатым, чтобы взять ее в жены, а потом Хисао уже перестал вникать. Он замечал кое-какие намеки, но никто из них открыто не говорил. Хисао тоже не вмешивался, считая, что это дело двоих, и третьему там нечего делать. Он отстранился, а позже легко сказал Такеши и сенсею, что Эмика всегда была свободна. Казалось, что партия в виде Такеши будет для нее более выгодной и надежной.       А ведь он мог стать мостом между ними… Мог помочь объясниться, подготовить ее морально. Его невмешательство стало самым грубым вмешательством. Последний год он видел собственными глазами, как чувства его друга переживают агонию. Но даже в таком плачевном положении у Айто хватило духу наступить на себя и настоять на свадьбе Эмики и Такеши.       И какой теперь в этом был смысл, если Такеши больше не было в живых, Эмика едва избежала смерти, а сам Айто был слишком плох?       Хисао остановился на мосту и слегка подтолкнул носком ботинка мелкий камешек. Тот с неожиданной силой плюхнулся в воду. В голове возник неуверенный план. И слабая надежда на то, что его можно осуществить.       

***

      Ноги сами принесли Хисао в Адзабу — район аристократов, бывших самураев и иностранцев. Если верить записям в блокноте, здесь должна была жить Ута. Только вот сколько имен и фамилий могла сменить такая женщина?       Дом нашелся довольно быстро. Хисао остановился, переводя дух, и снова задумался: каким образом девушка из веселого дома переселилась в фешенебельный район на законных основаниях? Какой ход на игровом поле должен был сделать он сам, чтобы жить, не думая о поиске заработка?       Ему открыла прислуга. В силу профессии он умел найти правильный подход к каждому, чтобы добиться нужного. Но умение не подействовало на саму Уту — точнее, на госпожу Каору. Она задавала слишком много вопросов, отвечать на которые Хисао не хотел. Пришлось вручить ей заработанные за статьи о Корее деньги и попросить утром навестить Айто. А сам сослался на скорую поездку в Корею.       Казалось бы, после этого совесть должна была утихнуть, но она лишь взвилась с новой силой. Еще один неправильный ход?       Стоило ему появиться дома, как его встретила Кику в обществе незнакомого мужчины. Она начала сбивчиво извиняться, мол, не успела предупредить о приезде дальнего родственника, но слишком красноречиво этот человек смотрел на нее. Кажется, Кику говорила, что это ее старший брат, однако, несмотря на родственные связи, проводила его ночевать в гостиницу.       Хисао слишком устал, чтобы выяснять отношения, но жена так не считала: она потребовала деньги, которые он должен был получить за статьи — те самые, что он уже отдал Уте. Возвращение домой получилось слишком скомканным.       Утром он отправился в редакцию, но вездесущий Рокутоми перехватил его и устроил разбирательство прямо при всех. Как он посмел присылать материалы в обход него? Хисао ответил, что не собирается подпевать общему хору неправды. И, кажется, сделал еще один неправильный ход: с этого дня он больше не числился в штате «Майничи».       Новый день едва начался, а он уже остался без работы, и дома его тоже не ждали. Хисао остановился на мосту, опираясь на ограду, и смотрел на бурлящую воду. В нагрудном кармане тяжестью лежал рабочий блокнот — тот самый, куда он записывал заметки в Корее. Кому они теперь были нужны, кроме него самого?       Он закурил, медленно выдыхая дым, и даже не заметил, что за ним уже некоторое время наблюдал высокий европеец в светлом дорожном плаще. Судя по седеющим вискам и аккуратно подстриженной седой бороде, тот был немолод. Что-то помечал у себя, время от времени поглядывая на суету грузчиков и лодочников.       — Извините, господин, — обратился он на весьма сносном японском. — Скажите, это место в городе всегда было таким оживленным?       Хисао мрачно взглянул на него и пожал плечами. Вот ведь делать нечего человеку — ехать на край географической карты и выспрашивать всякую ерунду у местных жителей. Может, прав был Айто, говоря, что в Европе на японцев смотрят как на обезьян?       — М-да, похоже, недавние победы так закалили самурайский дух, что теперь самураи и через зубы не плюнут… — пробормотал незнакомец и уже собрался уходить.       — Да что вы знаете о победах? Вы там были? Видели смерти молодых ребят, которые не вернутся к матерям и женам? — вскипел Хисао. Желание вмазать этому заносчивому типу было сильнее прежнего. Но он понимал: в таком случае его ждет суд и, возможно, тюрьма. Неправильный ход.       — А вы были? — спросил тот невозмутимо, а затем представился: — Иванов Александр Николаевич, корреспондент газеты «Владивосток».       — Иноуэ Хисао. Еще недавно работал в «Майничи».       — О, не продолжайте, — остановил его Иванов. — Мне довелось быть очевидцем вашей драмы. Значит, вы знаете о происходящем больше других? Буду признателен, если просветите меня как человек, который там побывал. Для меня это честь.       Что именно подкупило Хисао в его манере, было непонятно, но уже через полчаса он сидел с ним в чайном домике и охотно рассказывал обо всем, что видел в Корее.       Господин Иванов когда-то работал в русском посольстве, но весной восемьдесят четвертого года был вынужден срочно покинуть Токио из-за болезни супруги. Вскоре она скончалась, оставив ему трех дочерей. В этом году старшая достигла возраста, когда следовало искать ей выгодную партию. После службы в посольстве он подрабатывал в газете, но расстаться с Японией не смог: знание сложного языка позволило приезжать сюда в командировки.       На этот раз его отправили наблюдать инцидент в Иокогаме между русскими и английскими кораблями. В двадцатых числах сентября русские заметили английскую слежку за боевыми судами эскадры: английские корабли маневрировали в опасной близости. Флагману пришлось пригрозить применением оружия, и лишь после этого английское судно удалилось. Но напряженность осталась: Англия подозревала Россию в скрытом обеспечении японских нужд российским флотом, Россия — Англию в отправке войск в Китай и усилении присутствия в китайских водах.       С тех пор прошло полтора месяца, стороны достигли договоренностей, и надобность в присутствии корреспондента отпала. Через несколько дней Иванов должен был покинуть страну, но разве можно просто уехать, не раздобыв действительно хорошей информации?       Хисао хотелось еще раз побывать в Корее, чтобы увидеть до конца то, в чем он разуверился. Лишившись документов репортера, он мог попасть туда лишь в рядах новобранцев. Возможно, раньше он бы так и поступил, но увиденное полностью отбило желание снова оказаться на поле боя.       Однако Иванов не отставал, обещая помочь с допуском к освещению военных событий.       Настало время сделать следующий ход.       

***

      Бухта Спокойного Путешествия — если дословно перевести с китайского — в первые дни после занятия японскими войсками действительно выглядела спокойной, даже пугающе тихой. Люйшунькоу, или, как назвали его англичане, Порт-Артур, был разграблен и доведен до разрухи собственными войсками, пока китайские генералы спешно покидали поле боя.       Над портом стоял то ли дым от недавно полыхавших доков, то ли влажная дымка с залива. Морозный ветер кусал за щеки и норовил пробраться под одежду. Александр Иванович шел рядом с Хисао и делал пометки в блокнот, иногда останавливаясь, чтобы наскоро зарисовать какой-нибудь вид. Их сопровождали двое военных со штыковыми винтовками за спиной. Хисао ничего не записывал: ему нужно было сначала увидеть, прочувствовать, а уже потом фиксировать впечатления.       На некогда оживленных улицах стояла гнетущая тишина. Отовсюду тянуло гарью, и к ней примешивался сладковатый запах гниющих тел — за время пребывания на войне он стал слишком знакомым и с каждым разом страшил все больше. Трупов на виду не было, но местами были заметны пятна крови. Любая бумага оказалась бы бессильна перед тем, что он видел.       — Завтра после проверки можно будет телеграфировать, — пояснил сопровождающий.       Хисао кивнул; Иванов лишь бросил на солдата короткий взгляд, но ничего не ответил.       Ночевать пришлось в бывшем таможенном здании с заколоченными окнами. Посреди когда-то приличных кабинетов стояли жаровни, по углам разместили походные койки. Тепла они давали мало, и Иванов, несмотря на хорошую одежду, никак не мог согреться и время от времени покашливал. Побелевшими от холода пальцами он продолжал делать записи.       Хисао отвлекся, всмотрелся в него. В свете керосиновой лампы знакомое сосредоточенное лицо казалось бледнее обычного, а взгляд слегка воспаленным.       «До войны в Люйшунькоу было преимущественно электрическое освещение», — вспомнились почему-то его слова. При электрическом свете первые признаки болезни, наверное, были бы заметнее. Неприятное чувство после встречи с Айто странно преобразилось во внимательность к совершенно чужому человеку.       — Вы в порядке? — спросил он после очередного приступа кашля. Называть по имени-отчеству, как принято у русских, было слишком сложно — в японском и звуков таких нет, — поэтому Хисао обходился вежливым обращением.       — Ничего, пройдет, — коротко ответил Иванов, прикрывая рот платком.       — Здесь все болеют. Зима в Маньчжурии слишком суровая, а военачальники, кажется, этого не учли.       — Невозможно предвидеть все при наступлении, — неожиданно встал он на защиту японской стороны. — Особенно если никогда раньше не проводили таких операций. Но раз японские войска смогли пройти вглубь Китайской империи и провести блестящие морские маневры — это уже о чем-то говорит. За этим театром наблюдает весь мир.       — Раньше вы так не говорили… — протянул Хисао. — Неужели тоже прониклись непобедимым духом Ямато?       — Лозунги оставьте тем, кому они нравятся, — хмыкнул он. — Но неужели незаметно, что ваша страна прибавила в весе на мировой арене? Можно ненавидеть власть, можно спорить, у нас своих проблем хватает… Но происходящее здесь не должно пройти мимо внимания. Для этого я и собираю материал. Хотя… кому он нужен? Вряд ли «Владивосток» будут читать в Петербурге.       Александр Николаевич производил впечатление умного, сильного духом человека и во многом напоминал Хогёку-сенсея. В нем чувствовалась какая-то внутренняя опора, способность вести за собой. Может быть, такая черта и должна быть у человека его профессии? Можно ли ей научиться? Хисао неожиданно для себя захотел проводить с ним как можно больше времени — перенять все, что можно.       Утром он все же настоял, чтобы тот заглянул в госпиталь: начинающаяся простуда могла прежде всего сорвать планы самого Иванова. Тот собирался после Люйшунькоу ехать в китайский Вэйхайвэй, затем в Пекин, и лишь потом во Владивосток.       Госпиталь разместился в бывшем арсенале, в каменном здании, где еще недавно хранилось оружие. Теперь разбитые окна были заколочены, повсюду висели занавеси, деля огромное пространство на операционные и палаты. В воздухе смешивались запах карболки, сырости, крови и угольного дыма от жаровен.       Хисао уже видел госпитали в Чемульпо, Сеуле и под Пхеньяном. Повсюду ощущалась рука человека, получившего блестящее образование в Германии, — Кусоноэ Сэйдзиро.       Мысль о Кусоноэ непременно привела к Эмике — и к непонятно откуда взявшемуся чувству жалости. Тяжелая утрата и не менее тяжелая болезнь могли ее убить, но она выжила — и это было главным. Хисао пытался заглушить это чувство, но оно лишь усиливалось. Интересно, как она там?       Он вышел из госпиталя, пока Иванов разговаривал с докторами. Вид китайских и японских солдат, лежащих в полубреду, вызвал странную дрожь. Он отошел к стене и закурил.       Из дверей госпиталя вышел Кусоноэ. На нем не было халата — только темно-синий мундир. То ли серое небо, то ли цвет формы, но лицо казалось серым и уставшим. Хисао почувствовал укол совести: они с Ивановым прибыли с транспортом и шагали по уже подготовленному пути, а Кусоноэ вместе с военными высаживался на илистый берег, продирался по пояс в грязи до сопок и всю дорогу оказывал помощь.        Он тоже закурил и лишь потом заметил Хисао.       — Господин… Иноуэ, верно? — произнес, припоминая фамилию. — Готовите материал для статьи? Как там Эмика?       — Восстанавливается, — коротко бросил тот, умышленно игнорируя вопрос о статье. — Увез ее к свекрови, пусть набирается сил, — он резко отшвырнул окурок. — И лучше бы ей там и оставаться, а не искать приключений, — показательно мотнул головой в сторону госпиталя и города.       — Прятать ее талант в глуши, когда здесь каждая пара рук на счету, — преступление, — произнес Кусоноэ. — Ее знания спасали бы жизни.       — Тем не менее пришлось спасать ее жизнь, — прошипел Хисао, сжимая кулаки в карманах пальто. — Она достаточно хлебнула горя. Должна жить, как все нормальные люди!       — Нормальные? — переспросил он, и в глазах мелькнула горькая усмешка. — В нашей жизни больше нет места «нормальности». Если бы не предрассудки моей семьи, я бы взял ее в жены не задумываясь. Она — одна из тех редких женщин, кого хочешь видеть равной себе. А так… — он слегка пожал плечами. — Женился на дочери киотского дворянина. Красивая девушка, только и всего.       Хисао снова достал папиросу. Руки слегка дрожали.       — В жизни мы редко получаем то, чего хотим, — пробормотал он, прикуривая.       — Пока живы — можем исправить, — Кусоноэ крепко хлопнул его по плечу и собрался уходить. — Передавайте Эмике пожелания скорейшего выздоровления! Обещаю, ее заслуги не будут забыты.       Окурок упал к его ногам, тлеющий уголек медленно угасал. Хисао смотрел на него, обдумывая словах Кусоноэ. Тот, в силу своей профессии, видел куда больше смертей — знал, о чем говорит. Можно ли было и ему исправить свои ошибки? Да и нужно ли?       Может быть, пришло время сделать следующий ход на игровом поле?