52. Господин из Нима

      

Корабль, на который садится господин из Нима,

Корабль, на который садится господин почтенный.

Хотя он и лодочка, хотя челночок он,

Но всякий раз выходит, но всякий раз отправляется,

Когда поедешь мимо мыса Икима, когда огибать будешь мыс,

Возьму веер, буду махать, возьму скреп веера, буду колыхать…

Невский Николай Александрович, Фольклор островов Мияко

      Волны, разбрасывая клочья пены, расходились в стороны под тяжестью судна. У кормы кружили чайки. В предвкушении скорого прибытия на палубу высыпали пассажиры. Айто вышел вместе с остальными, но смотрел не в сторону узкой кромки берега и бухты с множеством лодок-сабани — он оглядывался назад.       За спиной осталась безбрежная синяя даль и почти два года ожидания: чиновничьих отписок, самостоятельной практики, затем личной драмы, болезнм и долгого восстановления, а теперь — внезапного направления. Честно говоря, он даже не задумывался о новом месте и не питал никаких надежд на что-то стоящее. Но Ута была права: с назначением его не обидели — для такого, как он, это было даже слишком хорошо.       И вдруг, на некотором удалении от судна, вода всколыхнулась. Сначала показался темный, глянцевый холм, поднявшийся из глубины. Вода стекала с него ручьями, и на миг почудилось, будто это обломок скалы, отколовшийся от невидимого рифа. Но «скала» была живой. Она плавно изогнулась, открыв огромный белесый плавник, и с тихим влажным вздохом, который был слышен даже сквозь шум волн и крики чаек, ушла под воду.       За первой тотчас показались над водой вторая и третья. Их движения были настолько грациозны, словно они парили в воздухе, не обращая внимания на собственную массу. Солнечные блики играли алмазной россыпью на их спинах. Киты были так близко, что слышался их низкий гул, от которого вибрировало все внутри.       Айто вцепился в холодные перила. Его ум, привыкший все систематизировать и раскладывать по полочкам, на мгновение отключился. Осталось только чистое, почти детское изумление перед чудом.       До этого момента ему еще ни разу не доводилось видеть живых китов. Во время путешествия в Европу он так и не встретил их, а когда жил в Хакодатэ, на китобойный промысел привозили уже разделанные туши.       Так же внезапно киты нырнули. Огромные хвосты взметнулись над водой и с плеском скрылись, оставив на поверхности кипящую пену и напряженное ожидание: а вдруг появятся снова?       Айто глубоко вздохнул и бросил последний взгляд на место, где исчезли киты. Затем посмотрел на берег — там уже были различимы встречающие на пристани. Теперь его взгляд был иным, как у человека, внезапно получившего посвящение. На берегу его ждала не глушь — его ждал целый мир.       

***

      В просторном кабинете с высокими потолками было накурено. Солнечные лучи пробивались сквозь клубы табачного дыма и падали на ослепительно блестящий паркет. На стене висели портреты Их Величеств, а за письменным столом его встретил чиновник — обладатель пышных, но редких бакенбард.       После положенных поклонов и формальных представлений Айто услышал:       — В связи с вышеизложенным вы назначаетесь главным врачом префектуральной больницы города Наха. В ваше распоряжение будут предоставлены…       Пока тот перечислял, Айто не мог отойти от шока: главный врач больницы? Как такое возможно? У него нет достаточного опыта, да и вообще… может, у него до сих пор туберкулез? Прекрасный из него выйдет работник.       Но чиновник продолжал с поразительной уверенностью:       — Согласно заключению лечащего врача, господина Огавы, вы полностью здоровы и не имеете противопоказаний к выполнению подобных обязанностей.       И что-то внутри Айто изменилось: слова «полностью здоров» прозвучали как освобождение. А затем — «главный врач». Это было не просто назначение, а долгожданное доверие, признание. После долгих месяцев ожидания, страха растерять навыки и окончательно деградировать, будучи отлученным от работы, ему вручали целую больницу.       — По нашей информации, вы человек несемейный, поэтому через неделю обязаны приступить к исполнению.       Он передал ему папку с документами, а поверх — уже оформленные билеты на поезд и пароход. Все было решено за него, но впервые это казалось не приговором, а милостью.       Айто почти бежал домой, прижимая к груди папку. На губах блуждала легкая улыбка, а внутри распускалось странное, почти забытое чувство — радость, граничащая с эйфорией. Он и вспомнить не мог, когда последний раз радовался так искренне.       Дома его уже ждал Нисидзима — после приема в клинике он зашел, чтобы посоветоваться и узнать новости.       — Сато-сенсей! Ну как все прошло?       — Рёскэ! — голос Айто прозвенел так, будто с него сняли невидимые оковы. — Представляешь, они мне вверили целую больницу!       Вся его сдержанность рассыпалась под натиском эмоций. Он схватил Нисидзиму за плечи и слегка встряхнул. Тот тоже не растерялся — бросился обнимать, выкрикивая поздравления. Мгновение, когда радость переполняла их обоих, показалось вечностью, хотя длилось всего ничего.       Айто, не скрывая сияющей улыбки, втолкнул Рёскэ в гостиную и высыпал на пол содержимое конверта: бумаги, предписания и — самые важные — билеты.       — Смотри! — возбужденно показывал он, тыча пальцем в документы. — Они все устроили! Все настоящее!       Он говорил быстро, захлебываясь, рассказывая о новом начале, о работе, которая его ждет. Был похож на юнца, получившего свое первое назначение.       — Я сам не могу поверить, — выдохнул он наконец, сжимая в руке билет на пароход. — Но это правда! Меня ждут. Мне есть куда ехать.       В его словах звучала не только радость — огромное, всепоглощающее облегчение накрыло его: тяжелый груз сорвался с плеч. Впервые за долгие годы будущее выглядело не серой пеленой, а ослепительным солнцем над синим морем.       На шум вышла прислуга, с беспокойством оглядывая их.       — Господа, все в порядке? Не нужно ли чего? — робко спросила она.       Айто, все еще сияя, повернулся к ней:       — Да! Нужно! Приготовь нам, пожалуйста, на ужин чего-нибудь вкусного, основательного.       Мысль о сытной еде сама всплыла в голове. Со времен приюта любая настоящая радость в его сознании была неразрывно связана с обильной, согревающей едой. Простой, почти животный инстинкт — отмечать удачу чем-то большим, чем миска риса.       Его взгляд упал на верхнюю полку шкафа. Он подошел, достал пыльную, нетронутую бутылку из темного стекла.       — Ута когда-то передала, — объяснил он Нисидзиме, срывая этикетки и проталкивая пробку внутрь. — Говорила, красное вино прибавляет сил, велела понемногу пить. Я и сам знаю, но все откладывал. Думал, не к чему. А сегодня — самый подходящий день.       Он разлил вино в две простые чашки — бокалов у него не было. Темно-рубиновая жидкость поймала свет заходящего солнца.       — За новое начало, — поднял чашку Айто.       — За вас, сенсей! — звонко откликнулся Нисидзима.       Чашки со стуком встретились.       В этот момент — с запахом готовящегося мяса из кухни, терпким вином на языке и сияющим лицом друга напротив — Айто ощутил с кристальной ясностью: жизнь, которую он почти похоронил, не просто возвращается. Она открывает новую, незнакомую, полную надежды страницу.       Прислуга принесла нику-дзяга — мясо, тушенное с картошкой, луком, морковью и конняку в сладком соевом соусе с мирином и специями. Поставила рядом вареный рис и маринованные овощи-цукэмоно.       Пар поднимался ароматным облаком, смешиваясь с теплым воздухом комнаты. Они ели молча, слишком довольные, чтобы говорить. Разваренный картофель таял во рту, мягкое мясо наполняло силами. И в этой простой сытости мысль Айто сама собой скользнула туда, куда он старался ее не пускать.       К Эмике.       Он представил ее там, одну. Как она? Знакомая, ноющая тревога сжала сердце. Вспомнил ее последнее письмо с вежливым, но твердым отказом: «Мне нужно побыть одной». Эти слова и тогда причиняли боль, и сейчас.       Следом пришла другая мысль: а если посмотреть на это ее глазами? Она воплотила свой отчаянный план, чтобы увидеть любимого мужа… но увидела ли? Она не писала подробностей — только факт. А он не имел права выспрашивать.       Его настойчивое желание приехать, увидеть ее, помочь — могло стать еще одним грузом, который она не в силах была вынести. Он планировал выздороветь окончательно и неожиданно приехать, чтобы она не смогла отказать. Не выгонит же его с дороги?       Теперь эти планы рушились: срочный отъезд перечеркивал все. Айто сделал глоток вина. Терпкий, кисло-сладкий вкус странным образом усмирил эмоции.       «Она отвечает на мои письма с поразительной скоростью… Значит ли это, что она не хочет рвать связь? Надо будет сообщить ей о назначении».       Нисидзима, сытый, лег на пол. Айто отложил палочки, ощущая и сытость и, особое, немного горьковатое умиротворение. Да, он не мог быть с ней рядом, не мог помочь. Но пока тонкая нить между ними существовала, он мог быть спокоен. Его путь лежал дальше — и это тоже нужно было принять.       Повисла сытая, полусонная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей в хибати. Айто слегка приподнялся, чтобы взглянуть через стол: не заснул ли Рёскэ? Тот не спал, но уже сонно смотрел в потолок.       — Нисидзима-кун, — в тишине его голос прозвучал особенно отчетливо. — Мне придется оставить на тебя слишком многое.       Он оглядел комнату — дом, ставший его первым настоящим приобретением, полным надежд, а теперь остававшийся просто адресом в прошлом.       — Этому дому нужен хозяин. Но самое главное здесь — Ня-чан.       Кошка, услышав свое имя, поднялась с коврика и подошла сначала к Айто, потом к Рёскэ. Обнюхала его руку, коснулась носом его лица, а затем прижалась и стала тереться о щеку, громко мурлыча. Айто смотрел на нее с грустной, нежной улыбкой.       Рёскэ поднялся, взял кошку на руки. Она без малейшего страха устроилась у него на груди.       — Посмотри на нее — она уже выбрала тебя, — улыбнулся Айто. — Самое главное — позаботься о ней. Она мне жизнь спасла, может спасти и тебе когда-нибудь. Насчет клиники — ты все знаешь, справишься. Юми еще не родила? Перебирайтесь сюда, здесь вам будет лучше, чем в съемном доме.       — Сато-сенсей! — Нисидзима смотрел на него с той же преданностью, что и в первый день. — Ради вас я сделаю все! Клиника будет процветать, дом не придет в упадок, а эта милашка за свои заслуги будет жить как настоящая принцесса! Я все сохраню до вашего возвращения!       В его словах не было ни тени сомнения — только глубокая, искренняя верность. Он понимал: Айто доверяет ему не имущество, а часть собственной жизни. И для Нисидзимы это была не обуза, а честь.       Айто слегка поклонился, чувствуя безмерную благодарность. Он мел терять — этому научила его жизнь в Токио. Но он умел и приобретать, и потому мог смотреть вперед без прежней тяжести. Однако одна мысль становилась все отчетливее.       — Послушай… тебе не кажется мое внезапное назначение странным? У меня ведь нет опыта управления больницей, да и я слишком молод для такой должности. Для такого, как я, вполне подошла бы места обычная должность врача. И почему именно Окинава?       Нисидзима замер, вслушиваясь в его слова, а затем тихо заговорил:       — Сенсей, Окинава — это не глушь, а полноправная часть Японии. Как и Хоккайдо — такой же фронтир, зона расширения государства. И там, говорят, с медициной все очень сложно. С нами учился парень оттуда… правда, его отчислили на втором курсе, но по его словам, там тяжело. Многие болеют малярией, часто бываю вспышки холеры и тифа, а на отдаленных островах до сих пор живут прокаженные. Их изолируют, но помощь им тоже нужна. Ваши руки и ваша голова там будут очень кстати. На вас возложена серьезная миссия. — Он сделал паузу и, чтобы слова прозвучали весомее, добавил с почтительным жаром: — И потом, вы получили милость от самого императора. Говорят, он лично подписывает списки таких назначений. Вам доверяют целую префектуру! И… — Нисидзима хитро улыбнулся, — будучи главным врачом, вы сможете поступать так, как сочтете нужным, не оглядываясь на начальство.       Уголок рта Айто дрогнул в слабой улыбке. Он взглянул на бывшего подчиненного.       — Я еще даже не уехал, а ты уже говоришь, как плохо быть подчиненным?       — Нет, сенсей, я не это имел в виду! Это я так сказал!       

***

      Первые шаги на пристани ощущались неуверенными после недолгого путешествия, но на него уже обрушился целый новый мир. Несмотря на последнюю декаду января, здесь стояла почти весенняя теплота. Отовсюду доносилась наполовину незнакомая крикливая речь и множество странных запахов.       «Почти как Хакодатэ», — мелькнула первая мысль, но обилие пальм и смуглый загар жителей говорили о другом — новом и неизведанном — мире.       Прежде чем глаза успели привыкнуть к окружению, к нему подбежал подтянутый молодой человек в форменном кителе и представился младшим чиновником Управления префектуры.       — Господин Сато? Рад приветствовать. Вас уже ожидают, прошу за мной, — его японский был заметно лучше, чем у большинства жителей, хотя местный акцент все же ощущался.       Айто вежливо поздоровался, оставаясь оглушенным новизной, звуками и запахами. Слуга чиновника ловко выхватил чемодан у него из рук и коротко бросил что-то рикшам на едва понятном диалекте. Один из рикш, широко улыбнувшись, кивнул и побежал вперед, расчищая путь.       Все произошло слишком быстро. Его проводили к коляске с мягкими сиденьями и через несколько минут уже мчали по улочкам Наха. По сторонам теснились дома с массивными черепичными крышами. Перед рикшей расходились женщины в пестрых одеждах, неся на головах кувшины. Он видел лица — смуглые, с широкими скулами. Одни смотрели на японца в западной одежде с подобострастием, другие — с холодным, скрытым любопытством, третьи — с откровенной неприязнью. Он был здесь чужаком, пришельцем с материка, живым воплощением далекой и чужой власти.       Постепенно лавки и шумный рынок сменились более ухоженными, но всё равно чуждыми ему домами. За каменными оградами виднелись заросли магнолий и камелий. Чувствовался аромат редких цветов, но чаще нос улавливал миазмы сточных желобов. Провожающий пояснил, что многие держат свиней прямо в домах. Когда они прибыли в Управление префектуры, оказалось, что ответственное лицо находится в Сюри. Чтобы не терять времени, направились туда. Мощеная камнем дорога уходила в гору. — Это называется Жемчужная дорога, — с легкой усмешкой пояснил проводник. — При короле по ней прибывали послы из Китая.       — Эй, ты! Быстрее! Не видишь, господин спешит! — провожающий попытался подгонять рикшу, но вряд ли бы это помогло: подъем становился все круче, и тот уже замедлился, тяжело дыша под весом пассажиров.       Айто решил пройти подъем пешком. На удивленный возглас проводника ответил, что после долгого морского перехода хочет размяться. Да и смотреть город лучше ногами, а не из коляски.       — Как пожелаете, — вежливо отозвался тот, хотя в голосе слышалось непонимание.       Здесь воздух был чище — или он уже привык. Вонь осталась внизу, ее сменил свежий морской ветер и аромат хвои. Цветущие деревья благоухали по-другому: их запах больше не был замутнен соседством нечистот.       Он обернулся назад: сверху Наха выглядела живописным городом в зелени, а не рассадником инфекции. В этом контрасте он словно увидел суть своего будущего пребывания здесь. Те, кто живет наверху, могут дышать чистым воздухом, забывая о зловонной реальности, в которой существуют те, кто остался внизу.       Его миссия начнется не в кабинете губернатора и даже не в больнице. Она начнется здесь — на границе между двумя мирами, которые ему предстоит соединить. Не физически, но пониманием: гигиена одного неотделима от здоровья другого.       Когда они миновали ворота Сюреймон, дорога стала более пологой, и он снова сел в коляску. Воздушные корни деревьев свисали с оборонительных стен, словно струны лопнувшей битвы, а могучие стволы, сросшиеся между собой, казались не опорой дворца, а медленно сжимающими его в своих объятиях. Между зарослями баньянов проглядывали причудливые элементы красных черепичных крыш. Миновав еще одни ворота, они ступили на землю и поспешили к замку.       В каждом шаге ощущалось былое величие. Серые каменные стены, поросшие мхом, становились все выше. Еще чуть больше полутора десятка лет назад по этим ступеням ходили сановники королевства Рюкю.       Перед ними открылась широкая площадь, а за ней — Замок Сюри. Его изогнутые кровли из красной черепицы, похожие на спины гигантских зверей, сияли на солнце. Резные драконы на коньках крыш изгибались так, будто готовы ожить в любой момент и защитить королевство. Но вблизи великолепие оказалось обманчивым: краска выгорела, местами осыпалась, обнажив побелевшие от ветра и дождей деревянные стены. Несмотря на присутствие жизни в бывшем замке, он казался гробницей — побежденной, но гордой в своем величественном упадке. И этот упадок ускорила Япония. Сейчас на территории замка располагалась артиллерийская часть. На обширной площади перед бывшим дворцом проходила тренировка военных.       Его встретили так, будто он был не просто врачом, а долгожданным почетным гостем. Заместитель губернатора, седовласый и улыбчивый Кавана, пожал ему руку.       — Сато-сенсей, наконец-то! Когда мы получили ваши документы, несказанно обрадовались. Человек ваших знаний и опыта — именно тот, кто нужен нашей префектуре!       Чиновники рядом закивали с подобострастными улыбками. Его провели в отдельный кабинет. Айто сидел с прямой спиной, ощущая себя под прицелом трех улыбок, от которых веяло холодком.       — Ваш приезд — как глоток свежего воздуха для нас, — продолжал Кавана бархатным, вкрадчивым голосом. — Мы здесь, словно садовники: должны лелеять это место, но и у самого умелого садовника иногда не хватает рук. Ваша задача — вернуть к жизни нашу больницу. Вникайте постепенно, без спешки. Все должно идти в гармонии, своим чередом.       Напротив Айто сидел господин Маэда, начальник департамента здравоохранения. Его лицо казалось утомленным, а взгляд лишенным того блеска, с которым смотрел Кавана.       — Да, мы возлагаем на вас огромные надежды, — закивал он, и его голос прозвучал как слабое эхо. — Ваш столичный опыт — именно тот луч света, который нам необходим. Я готов оказать вам полное содействие.       Третий человек, господин Осиро — санитарный инспектор из Министерства внутренних дел — был молчалив и лишь изредка поправлял аккуратную стопку бумаг. Он казался воплощением какого-то циркуляра, а не живым человеком.       Эти люди не столько встречали его, сколько прощупывали, стараясь поскорее заточить в шелковый кокон условностей, где от него требовалось лишь чинно сидеть и не задавать лишних вопросов. Они возводили вокруг него декорацию, за которой скрывалась бездна равнодушия.       «Где подвох? — думал он, вспоминая тот день, когда получил направление на Окинаву. — По идее, подвох должен был почувствоваться сразу». Слишком гладко, слишком дружелюбно; ни слова о трудностях. Ни намека на ту грязь, нищету и эпидемии, о которых он читал в отчетах.       За окном, в ослепительном южном солнце, мелькали крыши бедных кварталов, цеплявшихся за холмы. И в памяти всплыли лекции Вирхова, выученные еще в Германии: «Врачи — естественные адвокаты бедных. Болезни коренятся в нищете, антисанитарии, отсутствии чистой воды».       Люди в этом чистом кабинете наверняка не видели за его стенами переполненные холерные бараки и босоногих детей, пьющих воду из зараженного источника. Приходилось кивать, улыбаться, благодарить за теплый прием, но уже было ясно, что это — фасад, за которым скрываются настоящие проблемы.       К счастью, встреча оказалась короткой. Айто вежливо, но твердо объявил, что первым делом должен посетить больницу. К его удивлению, заместитель губернатора не стал возражать и направился с ним.       — Разумеется, мы вас проводим. Персонал с нетерпением ждет встречи с вами.       Больница занимала небольшое здание из потемневшего камня. Делегация из нескольких докторов — те, кто остался после смерти прежнего главного врача от тифа, — уже ожидала их. Все почтительно кланялись.       Его провели по главному коридору. Воздух был относительно свежим, коридоры — чистыми. Первое впечатление было терпимым, но что-то здесь все равно должно было быть не так. Ему показали будущий кабинет, на столе уже лежали отчеты и документы. Гуску — один из заместителей покойного главного врача — начал было докладывать о положении дел, но присутствие высокого гостя из управления явно нервировало его и заставляло заикаться.       Когда Кавана наконец ушел, Гуску предложил осмотреть больницу.       — Именно этого я и хочу, — кивнул Айто, снимая пиджак и доставая из саквояжа белый халат.       Стоило войти в палату, ощущение идиллии рухнуло. Возник тот запах, который ни с чем не спутаешь: болезней и антисанитарии. Палата походила на лазарет: койки стояли вплотную, на грязных соломенных матрасах лежали мужчины, женщины, старики, дети. Здесь, казалось, не слышали о сортировке пациентов. На вопрос о дезинфекции медсестра бойко ответила, что ее провели утром. Айто провел рукой по стене — на пальцах осталась липкая влага.       В процедурной, служившей одновременно операционной и перевязочной, творилось то же самое. Гуску семенил за ним, оправдываясь нехваткой ресурсов и «мелкими недочетами», которые, мол, «случайно проглядели».       Айто остановился и окинул взглядом коридор, напряженные лица персонала.       — Это не «недочеты», а преступная халатность, — произнес он, чеканя каждое слово, как удар хлыста. — Любая смерть в этих стенах — наша общая вина. Сначала — чистота. Потом — порядок. И только потом — лечение.       Подвох наконец обнажился: префектуральная больница была лишь громким названием. По сути, она не отличалось от походного лазарета — да и там, вероятно, было бы больше чистоты и порядка.       С этой минуты он перестал быть здесь почетным гостем. После так называемого обхода он собрал всех, кто не был занят срочными обязанностями, и прочел лекцию о дезинфекции, асептике и антисептике. Для некоторых это было в новинку, но выполнять пришлось беспрекословно. Он рассказал о себе и о том, чему научился в Германии — не для того, чтобы возвысить себя, а чтобы персонал знал, к кому обращаться при затруднениях. Напряженность постепенно спала, уступая место общему стремлению исправить положение.       Разбирая документы и бухгалтерские книги, он просидел до поздней ночи, окончательно забыв о настойках, выписанных доктором Огавой. Да и сам он все чаще чувствовал, что они ему больше не нужны.