54. На разных берегах

      Зал губернаторской резиденции был наполнен оживленным гомоном. Здесь проходил прием в честь победы в войне с Китаем и подписания договора в Симоносеки. Звуки оркестра не умолкали ни на минуту, повсюду виднелись флаги с восходящим солнцем и море цветов. Наряды дам и блеск орденов на мундирах их кавалеров были не менее завораживающим зрелищем. В воздухе витала атмосфера всеобщей радости и веселья.       Айто удивлялся тому, что столько людей способны одновременно праздновать, совсем не понимая, к чему привела война. Ее завершение было не точкой, а огромной запятой в деле о Корее. Оставалось лишь ждать, когда страны снова вернутся к его решению.       «Если бы не война, Такеши был бы сейчас жив, а Эмике не пришлось бы жить в той глуши», — с горечью подумал он.       Взгляд скользил по разодетой, веселящейся публике, и невольно возникало сравнение с Рокумейканом — настоящим балом, со столичным лоском и манерами. Здесь же все выглядело лишь блеклым подобием. Воспоминание о Рокумейкане укололо особенно остро: сияние электрических огней, танец с Эмикой, ее улыбка и ее слезы — все это отпечаталось в его памяти навсегда. Казалось, после того бала его жизнь и пошла под откос…       Мимо прошел официант с подносом, полным бокалов шампанского. Айто взял один, подержал его в руке и почти сразу оставил на подоконнике, так и не сделав ни глотка. Он здесь по делу — об этом стоило помнить. Когда Хига раздобыл для него именное приглашение, Айто понял: это единственный шанс, и он его не упустит.       Он чувствовал на себе заинтересованные взгляды. Не только мужчины украдкой разглядывали доктора из столицы, чья репутация принципиального человека уже успела облететь острова. Местные дамы, прячась за веерами, улыбались ему, но Айто оставался невозмутим.       Вскоре к нему подошел секретарь и пригласил в смежный кабинет — там его ждал губернатор Нарахара. Ради этой встречи он и получил приглашение.       — Сато-сенсей! — губернатор протянул ему руку. Пожатие было крепким, что невольно наводило на мысль: перед ним действительно человек дела в отличие от некоторых его приближенных. Айто ответил тем же. — В такие великие для Империи дни особенно приятно видеть людей вроде вас. Я ознакомился с вашими отчетами — вы проделали выдающуюся работу.       — Благодарю вас, ваше превосходительство. Наша работа — лишь борьба с симптомами. Корень болезни — в антисанитарии. Без системных изменений мы будем бесконечно гасить эпидемии, пока Империя движется вперед.       Нарахара внимательно посмотрел на него, взгляд стал серьезнее.       — Вы смотрите в ту же сторону, что и я. Наша победа показала: Япония едина и сильна. Окинава — такая же Япония, как Токио или Осака. Я хочу видеть здесь тот же порядок и процветание, в том числе санитарное. Ваш ум и настойчивость в нынешние времена особенно ценны.       Секретарь отвлек губернатора, встреча подошла к концу, и Айто вернулся в зал. Заинтересованные взгляды девушек вновь устремились на него, но он снова проигнорировал их. Знакомства сейчас были пустой тратой времени, когда все мысли заняты совершенно другим. И все же его внимание привлекла знакомая фигура.       Канна в пышном платье нежно-розового цвета стояла в окружении подруг. Она встретила его взгляд и почтительно склонила голову, едва покачнув высокой прической. Айто ответил таким же вежливым поклоном.       Когда зазвучала мелодия вальса, она сама подошла к нему — на глазах у подруг, не скрывавших легкой досады.       — Айто-кун, какой сюрприз встретить вас здесь, — сказала она с улыбкой. — Приятно знать, что и вы празднуете нашу победу.       — Взаимно, — ответил он с легкой улыбкой и повел ее в танце.       Опыт, полученный в Рокумейкане, говорил сам за себя: движения Айто были уверенными и точными. У Канны же лицо оставалось напряженным, будто она не танцевала вальс, а решала сложную математическую задачу. Несколько ее шагов были вовсе неудачными — она пару раз наступила ему на ногу. За ними наблюдали со всех сторон: кто с завистью, кто с одобрением.       — Вы прекрасно танцуете, — заметила она. — Словно только что со столичного бала.       — Победа вдохновляет, — уклончиво ответил он, вновь ощущая призрак Эмики где-то на краю памяти.       Позже Канна подвела его к своему отцу. Уруга, или Сунагава, — человек с благородной осанкой и спокойным взглядом — встретил Айто с явным интересом.       Беседа оказалась на удивление легкой и содержательной. Сунагава задавал точные вопросы о санитарных реформах, и Айто чувствовал, что говорит с умным человеком, прекрасно понимающим суть проблем.       — Хотелось бы обсудить ваши идеи подробно, без всей этой суеты, — сказал Сунагава на прощание, вручая визитную карточку. — Будете неподалеку от моей усадьбы — заезжайте. Скажем, через неделю? В новое, мирное время особенно важно думать о благоустройстве.       

***

      Прохлада усадьбы семьи Сунагава была приятной после жаркого майского солнца. Воздух в гостевой комнате наполнял аромат нового, чистого татами и цветов. Айто сидел на полу напротив хозяина дома и оживленно рассказывал о проблемах в нижних кварталах Нахи.       — Канна, — обратился Сунагава к дочери, сидевшей чуть поодаль, воплощению изящества в нарядном рюкюсском кимоно. — Не соблаговолишь ли подать нам чаю?       — Да, отец, — тихо откликнулась она и бесшумно поднялась.       Ее движения были плавными и отточенными: она поставила перед ними маленькие столики, затем принесла сладости и налила чай. Айто сдержанно поблагодарил ее, отметив про себя, как в ней уживается роль молчаливой, послушной дочери с той живой, непосредственной девушкой, которой она казалась прежде.       Когда она закончила с подачей, отец снова обратился к ней:       — А теперь возьми сянсин и поиграй для нас.       По лицу Канны скользнула тень недовольства: образ безупречно послушной дочери был ей чересчур неестественен.       — Отец, когда уже привезут мою фисгармонию? Ты же обещал, — спросила она тихо, но настойчиво. — Звук у нее гораздо приятнее.       — Канна, не перечь, — проговорил он ровно, но в голосе прозвучал металл. — Сыграй на том, что есть. Гость не будет ждать.       Она чуть поджала губы, но взяла с подставки сянсин и принялась настраивать.       Через некоторое время заиграли знакомые ноты. Это была «Сакура», вызывавшая в памяти Айто неприятные воспоминания о походе с Фумией на Фудзи. В комнате вдруг стало душно.       — Прошу прощения, — вежливо прервал ее Айто. К собственному удивлению, голос прозвучал чуть резче, чем он намеревался. — Не сочтите за грубость, но не могли бы вы сыграть что-нибудь другое?       Канна удивленно подняла на него глаза, затем взглянула на отца. Тот, внимательно следивший за реакцией Айто, едва заметно кивнул. Легкая улыбка тронула ее губы, и пальцы вновь скользнули по струнам — теперь в быстрой, жизнерадостной и незнакомой мелодия.       Пока музыка звучала фоном к их деловому разговору, Айто снова повернулся к ее отцу.       — Как я уже говорил, господин, главная проблема — сточные канавы в нижнем районе, — начал он.       — Я понимаю вашу озабоченность, — ответил Сунагава, прислушиваясь одновременно к музыке и словам гостя. — Но после заявления губернатора совет, скорее всего, скажет, что денег у них нет. А этот совет, Сато-сенсей, большей частью состоит из сацумских, которые скупили здесь все и диктуют цены на каждый товар. При всем своем богатстве они считают каждый медяк. Если прийти к ним с разговорами о «здоровье нации», они вежливо кивнут и тут же забудут — до следующей эпидемии. — Он сделал паузу. — Зато они очень чутки к вопросам престижа. После того, как господин Нарахара заговорил на собрании о необходимости догнать большие города, они могут прислушаться.       — Вы предлагаете представить это как символ прогресса?       — Именно так, — подтвердил Сунагава. — В петиции я сделаю упор на том, что современный японский город не может иметь зловонных канав: это подрывает репутацию Нахи как административного центра префектуры и отпугивает капиталы. А ваше имя, как столичного специалиста, придаст словам вес. Я постараюсь найти того, кто первым из них согласится.       — Кто это может быть? — уточнил Айто, уже понимая ход игры.       — Наш новый вице-губернатор. В отличие от Каваны, с которым я служил Его Величеству в Сюри, этот молод и приехал к нам еще до войны. Он в каждом деле ищет возможность отличиться.       В этот момент музыка смолкла. Канна опустила сянсин и с неподдельным интересом наблюдала за беседой.       Айто задумался. Путь был не прямым, но реалистичным. Он боролся не с болезнью, а с системой, и чтобы победить, нужно было использовать ее же механизмы. Чистота города оказалась не только вопросом здоровья жителей, но и политическим инструментом в руках местных элит.       Встречу можно было заканчивать. Канна разглядывала его с интересом, а он чувствовал, что эта игра только началась. В воздухе повисла короткая, почти незаметная пауза. Взгляд Сунагавы скользнул по Айто к дочери и снова вернулся к нему.       — Вы — человек дела, Сато-сенсей, — медленно произнес он. — Я очень ценю это качество. Но одинокому мужчине, особенно на столь важном посту, трудно обустроить жизнь. Дом, даже если он и выделен государством, требует чуткой руки.       Тот самый дом, который показался ему неуместно хорошим… Он был и благословением, и упреком. Со склона холма открывался вид на черепичные и соломенные крыши, на синюю полосу моря, подсвеченную солнцем. Каждый раз, переступая порог поздно вечером, Айто ощущал диссонанс: слишком хорош для одинокого человека. Он вообще собирался поселиться в гостинице — что ему одному нужно?       Главным признаком его положения был немолодой окинавец, исполнявший обязанности слуги. По утрам он приносил воду, варил рис, приводил дом в порядок и исчезал после полудня. Его молчаливое присутствие напоминало Айто, кем он здесь был: не просто врачом, а представителем метрополии.       Зачастую он ловил себя на мысли, что живет здесь чересчур комфортно — почти лицемерно. В нескольких кварталах семьи ютились в тесных, продуваемых ветром жилищах, где по улицам текли зловонные ручьи, а он спал в чистой комнате и писал отчеты за столом.       Теперь все вставало на место: и неожиданный интерес советника, и его помощь, и, возможно, само направление сюда. Но выводы делать было рано, и Айто сдержанно сказал:       — Чтобы начать что-то значащее, нужно побыть в тишине.       — Разумеется, — кивнул Сунагава. — Но прочное положение в обществе держится на прочном тылу. Мужчина вашего ранга должен понимать такие вещи.       Он снова мельком взглянул на Канну — и цель встречи стала окончательно ясной. Это была не светская беседа, и уж точно не деловой разговор. Это было скрытое предложение, мягко облаченное в заботу.       Пока Сунагава продолжал рассуждать о важности связей и корней в местном обществе, Айто обдумывал его намек. Неизбежно — рано или поздно это должно было случиться. По мнению большинства, жить в одиночестве невозможно, и никого не волновало, что он не стремился связывать себя с женщинами.       Но в его положении женитьба становилась частью политической игры, в которую он вступил по долгу службы. И уж лучше Канна, чем совершенно незнакомая девушка, навязанная из политических соображений. От незнакомки можно было ожидать чего угодно — вплоть до того, что она станет тормозить его деятельность. В Канне же он хотя бы понимал многое: ее можно было читать как открытую книгу.       Она не вызывала отторжения — живая, непосредственная, образованная. Эмоций к ней он не испытывал, но уже давно избегал подобных чувств, опасаясь их как огня.       — Я ценю вашу заботу, господин Сунагава, — произнес Айто с легким поклоном, давая понять, что намек услышан и принят благосклонно. — Признаюсь, над некоторыми вопросами мне и самому доводилось задумываться. И, пожалуй, соглашусь: пришло время обрести более прочное положение.       Когда встреча подошла к концу, солнце клонилось к западу. Канна вызвалась проводить его и по пути рассказывала о каждом растении в саду.       По обе стороны тянулись густые заросли гибискуса, алые воронки цветов горели в вечернем свете. Канна остановилась, сорвала цветок и, опередив его вопрос, поднесла к губам и откусила.       — Не смотри так, он кислый, но приятный. Очень вкусно и полезно.       Она протянула ему другой цветок, предлагая попробовать, но он не отказался. Лишь провел пальцем по краю лепестков, собрал с тычинок ярко-желтую пыльцу и растер ее.       — Хочу попросить прощения за то, что отец свел разговор к делам о женитьбе. Не принимай это близко к сердцу. Он просто отчаянно хочет породниться с кем-то из настоящих японцев.       — Я и сам не знаю, насколько я «настоящий», — сказал он. — Родился на Хоккайдо, а оказался на Окинаве.       — Нет, дело не в этом, — парировала она. — Папаша всю жизнь пытается жить, как вы. Даже поехал вслед за Его Величеством в Токио — думал, что так станет ближе к мечте.       Она сорвала еще один цветок, но теперь лишь вертела его в пальцах, глядя на багровые лепестки.       — С тех пор как острова перешли под власть Японии, он борется со всем, что напоминает ему о старой жизни. Не знаю почему: связано ли это со смертью мамы или с чем-то еще, но наша жизнь изменилась, — она внезапно остановилась и повернулась к Айто. — Ты ведь слышал, что наши женщины издавна делают татуировки на руках. Хадзити охраняет хозяйку от всего плохого.       Она резко протянула ему руки, тыльной стороной вверх. Он вспомнил ее нелепое объяснение про детские ожоги и понял, насколько был тогда прав.       — Когда мы собирались в Токио, я сделала первые татуировки и побежала показать их отцу. Он заставил их убрать. Сказал, что это средневековая дикость, что приличной девушке такое не пристало. А потом дал кусок коралла и велел стереть их прямо сейчас.       Айто взял ее руки. Они были холодными, хотя на улице стояла теплая погода. Он медленно поднес их к губам — обычный европейский поцелуй, который там давали дамам при втсрече из вежливости.       Когда она резко отдёрнула руки — то ли испугавшись его напора, то ли всевидящего отца, — Айто чуть сжал ее плечи.       — У каждого есть шрамы из прошлого. Не позволяй им диктовать твое будущее, — сказал он напоследок и поспешил покинуть усадьбу.       Видел бы его сейчас Хига… Да что там — узнал бы, на что он согласился!       

***

      Эмика сидела у раздвинутых створок седзи и ловила на себе теплые лучи заходящего солнца. Тонкий лист бумаги, исписанный ровным почерком Айто, казался ей неподъемно тяжелым.       Скорее всего, в ближайшее время мне поступит предложение вступить в брак с девушкой из местных… — писал он.       Кровь отхлынула от ее лица. Эмика перечитала фразу еще раз, будто сомневаясь, правильно ли поняла. Но смысл не менялся.       Это так непривычно для меня. Впрочем, здесь все непривычно, но это — из ряда вон выходящее… — продолжал он в своей открытой, доброжелательной манере.       Она с трудом дочитала предложение и почувствовала, как глаза наполняются слезами. Перед ней всплыло его лицо в тот зимний день, когда он просил ее руки; иррациональный страх за него, ее поспешный отказ. К горлу подкатил горький ком.       После всего, что с ней произошло за последний год, призрачный страх быть убитой врагами семьи превратился в детскую страшилку. Порой так и хотелось крикнуть им: «Эй, я здесь! Добейте меня, чтобы все закончилось!» Но никто не приходил, и ей оставалось лишь бороться за жизнь. Каждый день был схваткой с последствиями болезни и нищетой.       Если бы она знала, чем обернется ее краткая вспышка счастья с Такеши, она все равно бы согласилась. Она пыталась представить другой ход событий, но всякий раз приходила к одному: случись его гибель на войне — Масато и Токико остались бы совсем одни. И хотя сейчас пользы от нее было немного, в их дом она принесла хоть какое-то тепло и надежду. Это был ее долг, ее обещание Такеши.       Но не слишком ли тяжелое обещание? Деньги закончились еще зимой — уходили на лекарства и услуги врача. В ближайшей больнице, куда она решилась отправиться в поисках работы, ей вежливо отказали. Причина была ясна как день: ей самой нужна помощь.       — Что ты там читаешь? — поинтересовалась Токико с полунасмешкой. — Опять надоедаешь чужому человеку своими проблемами? Для женщины это стыдно.       — Он мне не чужой, — выдавила она, стараясь говорить ровно, чтобы не выдать слез.       — Он тебе не родственник и не муж. С какой стати ему тебе помогать? Подумай.       — Мы росли вместе, — прошептала она.       — Когда росли — были детьми. А сейчас давно пора взрослеть. У вашего поколения все не как у людей, — проворчала свекровь и удалилась.       Слова Токико были неприятны, но отчасти справедливы. Женщине действительно стыдно принимать щедрость мужчины, если она не его жена, наложница или родственница. Эмика фиксировала каждую сумму, что присылал Айто, пыталась экономить, копить, чтобы вернуть все до последней монеты. Но после войны цены взлетели на все без исключения.       В Токио она никогда не задумывалась о цене риса: он мог дорожать или дешеветь, но пока есть средства на банковском счету — это не беда.       Когда свекровь скрылась, Эмика вновь углубилась в письмо. Тон сменился деловым. Айто писал, что каждый его день начинается с операций, после полудня он разбирает управленческие задачи, а при необходимости участвует в разных мероприятиях. Он теперь был куда больше, чем просто врач. Упоминал и о нехватке подготовленных кадров, и о том, что отправил запрос в alma mater. Сам же и шутил, что дураков, согласных ехать на Окинаву, вряд ли найдут, а если и найдут — будут такие пропащие, что он сам их прогонит.       На краткий миг ей показалось, что она не читает письмо, а разговаривает с ним: будто он сидит перед ней на энгаве и делится наболевшим. Это был тот самый, настоящий Айто.       В конце, перед тем как упомянуть о деньгах, он сделал странную приписку:       Помни, что как бы ни было темно вокруг, после каждой ночи всегда наступает утро.       Эмика сжала письмо в руке. Внутри все оборвалось от жгучего раскаяния. Как же слепа и глуха она была к его чувствам, чтобы оттолкнуть его из-за какого-то призрачного страха! Но прошлое не вернуть, и Айто в любом случае рано или поздно должен был жениться.       Хисао, возможно, тоже уже женился. Писать ему стало сложно: письма шли долго и стоили дорого.       Эмика взяла чистый лист и начала сочинять ответ Айто: поздравления, пожелания счастливой жизни. Все это было искренним: он сделал для нее так много, что заслуживал счастья. Пусть и не с ней.